В необычном ракурсе и нестандартной локации — Всероссийском музее декоративного искусства предстал Михаил Врубель. В посвященном его 170-летию проекте обошлись без привычных «Сирени» и «Демонов». Лишь пять лет назад все это собирали в Третьяковке на обширной ретроспективе. Оказалось, увлекательный рассказ о мастере возможен и без хитов. На выставку «Врубель. Рождение нового искусства» в выходные уже стояла очередь.
Куратор проекта, историк искусства Сергей Хачатуров в наследии классика живописи выбрал иной пласт — керамику, созданную в подмосковном Абрамцево. Заложены в ней идеи столь мощные, что и в наши дни способны высечь искру. Поэтому взамен пафосной «персоналки» зрителям предложен широкий спектр произведений различных авторов от Серебряного века до наших дней. И даже более того. Анализируя круг сюжетов Врубеля, легко заметить его «всемирную отзывчивость». Эту формулу изобрел Достоевский в речи на открытии памятника Пушкину, но чуткое внимание к иным культурам, даже мирам присуще и другим. Это позволило вписать творчество Врубеля в океан художников двух с половиной тысячелетий.
Как источник вдохновения в залах древнегреческие вазы и керамика европейского барокко. Не пройдите мимо раритета из нижегородского музея — блюда алхимика Бернара Палисси, где в основе декора — настоящие рептилии, с коих особым образом сняты слепки. У Врубеля (чья фамилия переводится с польского как «воробей») нет столь жесткого натурализма, он романтичнее. Вместо ящериц и морских гадов на его блюде из майолики — морской царь в компании русалок. Любит он и запустить золотых рыбок в бороду чудовища, и украсить камин маской льва. Эрудит и отличник, он испытывает тяготение и к природе, и к истории, а также к технологии ремесел, в чем убеждают египетские штудии.
Собранные в экспозиции изделия прикладного искусства романовской России, произведения авангарда и сегодняшних экспериментаторов образуют не свиту короля, а скорее оркестр, где юбиляр играет первую скрипку. Симфония, ими исполненная, вряд ли похожа на академическую музыку. Но в XXI веке, пожалуй, вернее держать курс на полистилистику.
На своем старте выставка «Врубель. Рождение нового искусства» вводит в круг сюжетов национального романтизма. Это течение в середине XIX века пришло на смену господству классицизма. В моду вошли русское узорочье и старинные былины. Под обаяние русской сказки попали многие художники, включая участников Абрамцевского кружка в подмосковном имении мецената Саввы Мамонтова. Там по эскизам Виктора Васнецова и Василия Поленова построили церковь «в русском стиле», Валентин Серов написал свою «Девочку с персиками», а Михаил Нестеров — «Видение отроку Варфоломею». В кружок влился и молодой Врубель, открыв для себя работу с глиной. В экспериментах с обжигом и цветом показал мастеру-гончару Петру Ваулину креативные возможности.
Словом, к чему бы он ни прикасался, всюду находки и удивление. Может, потому мы не можем оторвать глаз от жемчужины проекта — камина «Микула Селянинович и Вольга»: в нем чудится то сказочный терем, то панно с диковинными птицами... К слову, этот камин в Париже на Всемирной художественно-промышленной выставке был удостоен золотой медали наряду со скульптурами «Садко» и «Снегурочка» того же автора.
Конечно, показать «всего Врубеля» — как объять необъятное, столь бесконечны все грани этой ренессансной личности. И не жаль пройти по экспозиции дальше: от вещиц различных авторов и фирм в неорусском стиле, от изящной посуды и аксессуаров в национальном ключе, от фигурок с изображением народных типов и ремесел фабрики Гарднера, даже от работ художников с громким именем вроде Виктора Васнецова и Николая Андреева, лелеющих образ русской крестьянки. Начав в унисон с ними, Врубель вскоре забросит национальный типаж в пользу символизма, не знающего границ. Хотя, вероятно, много тем дал ему переезд в Москву: в древней столице будто сохранились секреты старославянской эстетики на фоне бурных перемен в мегаполисе.
Как и сама Москва с ее контрастами, с обилием всевозможных арт-феноменов, кажется многообещающим именно такой формат выставки. В отличие от классической монографии, плодотворен и актуален многофигурный рассказ с участием разнообразных персонажей из нескольких эпох. Голоса сливаются в хор, солисты подхватывают общую мелодию.
Признаюсь, меня пугала цифра 400: столько экспонатов различных музеев, включая сам ВМДИ и Русский, собрано воедино. Однако все вещицы внятно и осмысленно расположены в залах. А по мере движения от завязки рассказа к финалу на ось музейной анфилады нанизываются все новые имена и смыслы. И в конце, не утолив любопытства, идешь к выходу с ощущением, что это лишь подступы к невероятно увлекательной навигации по творчеству Врубеля. А также по лабиринтам символизма и модерна, черты которых ярко воплощены в его работах.
Однако эпохой модерна замысел куратора не исчерпать. С дерзостью он перекинул мосты не только к современникам Врубеля, отчасти единомышленникам, каков Борисов-Мусатов, здесь заново открытый в роли керамиста, но и к творцам кардинально иных направлений. Кто еще ставил авангард рядом с мечтателем Врубелем? Но выяснилось, что он, дитя Серебряного века, созвучен фантазерам вроде Павла Филонова, Ольги Розановой или, уж совсем неожиданно, Климента Редько. «Полуночное солнце» этого мрачно-трагического живописца — будто эпиграф к тому, что сотворил с русским искусством жестокий ХХ век.
Не прошло и десяти лет с момента смерти Врубеля, как и в эстетике, и в политике России настала новая эра. Отразил ее и редкий в нашем искусстве сюрреалист Павел Челищев, подобно многим покинувший родные палестины. Не стоит искать явного сходства всех этих картин с Врубелем. Здесь сплошь отзвуки, параллели, тайные соприкосновения — то, чему нет прямого названия, но что подразумевает диалог поверх барьеров.
Возникает ощущение: тени этих художников вместе проносятся в параллельной реальности, словно вызванные к жизни теорией Николая Федорова и воплощенные в рисунках Василия Чекрыгина — еще одного духовного сына Врубеля, к сожалению, на выставку не попавшего. К ним добавлены голоса живых — наших современников, которые непостижимым образом уловили и восприняли дыхание Врубеля и отважно ведут с ним перекличку. Новые поколения хорошо слышат послания тех, кто в свое время мечтал о преображении искусства, о возможности творить совсем по-новому.
Способность задать неожиданный, меняющий все вокруг вектор движения и есть черта гения, каковым показан здесь Михаил Врубель.
