Труд: В сердце тикают Часы Судного дня

Фотографии пресс-службы театра «На Литейном»

В питерском Театре «На Литейном» ажиотаж. Публика рвется увидеть «Три сестры» А.П. Чехова в постановке Александра Огарева. Зал битком, притом что пресса как-то помалкивает, пара рецензий для такого грандиозного спектакля не в счет. Но в городе на Неве сарафанное радио работает безотказно, когда сказанное больше века назад снова становится пронзительно актуальным и бьет современника, что называется, не в бровь, а в глаз.

Премьера состоялась в конце прошлого года, на минувших выходных впервые играли вторым составом. В Сети народ обменивается мнения-ми: «Для меня Чехов в первый раз ожил. До этого я никогда не понимал, о чем там вообще». Рядом полная противоположность: «Ужасный спектакль! Жуткий! Бессвязный бред сумасшедшего!»

Растрогал такой отзыв: «Все это пошло, мерзко, отвратительно. Не рекомендую никому. «Если бы у меня был ребеночек, я бы его зажарил и съел», — цитата героя. Дальше, думаю, не нужно комментировать. Очень неожиданно было увидеть это непотребство в таком замечательном театре». Тут автор реплики не замечает, что восстает против Чехова, поскольку про зажаренного ребеночка штабс-капитан Соленый говорит уже 125 лет — столько существует эта пьеса. Отзыв подписан номером петербургской школы, надо полагать, писала учительница. Симптом, однако.

Принято считать, что эта пьеса о недостижимом счастье, об иллюзиях, в которых проходит жизнь человека. Это всегда и везде так. Об этом прямо говорят герои. Сестры мечтают о любви, о возвращении в Москву. В масштабах России несовпадение иллюзий с реальностью слишком катастрофично что в 1900 году, что в наше с вами время. Но ставить очередную костюмную драму с непонятными страданиями и взаимной глухотой людей конца XIX века уже нельзя, невозможно! Театр «На Литейном» точно это почувствовал. Зрителям надо приготовиться к спектак-лю ошеломительному, сдирающему с вас кожу. Спектакль этот, образно говоря, не уход от реальности, а принуждение к ней. Не все, разумеется, к этому готовы. О чем и свидетельствуют отклики публики, протестующей против «непотребства» героев чеховской драмы. Хотя убийца Соленый, конечно, никому и никогда не нравился.

«Три сестры» в Театре «На Литейном» — это сильное переживание. Это актуальный Чехов на сцене, никаких фиг в кармане, тут сложным сценическим языком рассказана притча о нас, о нашем времени. Это не психологический, а скорее экспериментальный, фантастический театр идей, мыслительных катаклизмов. Это попытка нового прочтения знаменитой пьесы, одна из возможных. Это высказывание, позволю себе утверждать, на уровне великого человека и писателя, которого мы со школьных лет так опошлили, что на изменившейся сцене, где вместо дворянского поместья появляются какие-то дирижабли, даже героев его не узнаем. Кто же мы тогда? Что с нами-то происходит? Та же самая жизнь в самоослеплении? Вот только она впрямь не бесконечна. «Может быть, нам только кажется, что мы существуем, а на самом деле нас нет», — горькой усмешкой отдаются эти перлы чеховской героини.

Когда драматург писал «Три сестры», где чуть ли не каждая реплика — виньетка, эпиграф к русской жизни, он уже улавливал гул будущего, которое не пощадит никого из действующих лиц. «Пришло время, на-двигается на всех нас громада, готовится здоровая, сильная буря», — слова барона Тузенбаха, уже приговоренного («одним бароном больше, одним меньше»). Эти герои скоро станут булгаковскими с их «Белой гвардией», а там, глядишь, и мандельштамовскими. «Миллионы убитых задешево» — Господи, ведь «Стихи о неизвестном солдате» еще до Второй мировой написаны. Эта самая, наверное, безжалостная из чеховских пьес поистине неисчерпаема, а режиссера явно одолевает ее космический масштаб. Отсюда эти скафандры, эта искусная сценография, в которой причудливо всплывают смыслы, образы, озарения. Эти светлые костюмы — не то старорежимные матроски, не то дейнековские спортсмены в шароварах бодро маршируют к приближающейся катастрофе. На сцене сложносочиненное, сложноустроенное изображение надвигающегося ужаса. Все громче тикают в сердцах Часы Судного дня, много позже придуманные физиками ядерного манхэттенского проекта.

Если первые заявления именинницы Ирины о том, что человек должен работать в поте лица «и в этом одном заключается смысл и цель его жизни, его счастье, его восторги. Как хорошо быть рабочим, который встает чуть свет и бьет на улице камни, или пастухом, или учителем, который учит детей, или машинистом на железной дороге... Боже мой, не то что человеком, лучше быть волом, лучше быть простою лошадью, только бы работать» поначалу вызывают в публике ироничный смешок, то картина за картиной становятся все жестче, тяжелее, страшнее. Зрителям уже не до смеха. «Русскому человеку в высшей степени свойственен возвышенный образ мыслей, но скажите, почему в жизни он хватает так невысоко?»

Какая уж тут светлая печаль — наводящие жуть клоунские носы гостей, не дождавшихся ряженых, инфернальная Наташа (Зоя Будний) с сатанинским хохотком забирающая Андрея и весь прозоровский дом, всю жизнь этой некогда большой дружной семьи. «Шершавое животное». На фоне военной хроники, летящих самолетов в каком-то бесконечном танце кружатся артисты, форсируя голосом: «Мы будем работать!» Искалеченные люди, надсадные крики, которые звучат куда как современно: «Лучше Москвы нет ничего на свете!» И чем упорнее твердит Кулыгин: «Я доволен, я доволен, я доволен», — тем очевиднее, что все сломлены, несчастны.

Похоже, мы внутри этой пьесы. Утешимся же тем, что Чехов все знал наперед. «Через 100, 200 лет жизнь станет невообразимо прекрасной», «Счастлив тот, кто не замечает, лето теперь или зима». «Жизнь останется такой же, как была, она не меняется», «Мы знаем много лишнего», «Захотелось на родину страстно».

Ну и как спасительная соломинка для всех, кто привык прятать голову в песок и надеяться на авось: «Бог даст, все устроится!»