7 августа исполняется 105 лет со дня смерти Александра Блока, которого Анна Ахматова назвала «трагическим тенором эпохи». Произведения великого поэта переведены на все основные языки мира, его стихи, жизнь и судьба продолжают волновать любителей литературы. Сегодня о творчестве и личности Блока мы беседуем с известным поэтом и публицистом, лауреатом литературных премий Юрием Кублановским.
.jpg)
— Юрий Михайлович, не скрою, для меня есть как бы два Блока. Один — представитель знатного дворянского рода, автор философских стихов о судьбах России, о природе и тайнах мироздания, создатель шедевров любовной лирики. И второй — сочинитель публицистических статей, призывавший «всем сердцем слушать музыку революции». Одно с другим у меня не сходится. А у вас?
— Вижу, вы сразу решили взять быка за рога и заговорили о миросозерцании Блока, где, прямо скажем, путаницы намного больше, чем ясности. Словно какое-то уродующее красоту блоковской поэзии кривое зеркало оказалось вмонтировано в его творчество. Волшебный лирик, даже могучий эпик, а рядом — вот этот дикий и несуразный призыв. Вот и дослушался Блок до того, что в его поэме «Двенадцать» Иисус Христос предводительствует шайкой революционных головорезов. Впрочем, дело тут и в общей атмосфере времени, чье несравненное цветение было душным, а местами даже гнилостным. Грядущие ужасы войны и революции отравляли атмосферу рафинированного декадентства и гениального порой творчества.
— Блок принял не только февральскую революцию, как большинство интеллигенции той поры, но и октябрьский переворот. Поэт убежденно пошел на сотрудничество с большевиками и уверял, что «теперь должно явиться нечто новое и прекрасное». На чем основывалось это, как показали дальнейшие события, наивное убеждение? «Новое и прекрасное» обернулось тем, что крестьяне разграбили и сожгли усадьбу Блока. А большевики стали взрывать церкви, а затем организовали массовый террор против своего народа.
— У Бориса Пастернака есть точные строки: «Блок ждал этой бури и встряски. / Ее огневые штрихи/ Боязнью и жаждой развязки/ Легли в его жизнь и стихи». Блок, как и многие его современники, ждал обновления миропорядка как такового. И принял Февраль, как наступившее обновление. Летом 1917-ого он в составе некой комиссии вполне официально занимался расследованием шпионской деятельности в пользу Германии в высших эшелонах российской власти, считая, что делает большое и неотложное дело. Маразм да и только. А ведь его ставили вровень с Пушкиным, в последнее десятилетие жизни пришедшего к мудрому государственному пониманию отечественного бытия. Вспомним строки в неоконченной поэме Блока «Возмездие»: о «гордых поляках» и «военных русских пошляках» и стихи Пушкина «Клеветникам России» и «Бородинская годовщина». Тут два исторических понимания, между которыми бездна.
— Вы уже упомянули поэму «Двенадцать», написанную Блоком за три дня в январе 1918 года «в согласии со стихией» улицы. Она вызвала возмущение Бунина, Гумилева, а Зинаида Гиппиус назвала Блока «предателем в красной блузе». Но Максимилиан Волошин увидел в поэме другое: Христос не возглавляет шествие матросов, а они его преследуют. Как вам такая концепция?
— Думаю, что предположение Волошина высосано из пальца. И, слава Богу, многие «февралисты» отнеслись к «Двенадцати» как к вызывающему негодование кощунству, предательству религии и культуры. Но было много и тех, кого пьянила виртуозная, хотя, на мой взгляд, и аляповатая поэтика этой вещи. Позднее доведенный до крайности Блок прозрел и стал понимать, что с Россией происходит что-то непоправимое. В феврале 1921 в своей знаменитой речи в память Пушкина Блок, глядя в лицо оторопевшему представителю новой власти, заявил, что у поэтов отнимают «творческую волю — тайную свободу. И поэт умирает, потому что дышать ему уже нечем: жизнь для него потеряла смысл». Он говорил о Пушкине, но и о себе самом. Через полгода Блока не стало...
— Блок был крещен, в его творчестве много религиозных символов и мотивов. С другой стороны, в той же поэме «Двенадцать» он иронизирует над испуганным священником: «Что нынче невеселый, товарищ поп»? Какими, на ваш взгляд, были взаимоотношения поэта с Богом, религией?
— О смутной религиозности Блока глубоко писал отец Павел Флоренский, анализируя стихотворение «Девушка пела в церковном хоре». Стихотворение это, конечно, завораживающее, но без веры в силу молитвы и ответного Божьего милосердия. И все-таки поэзию Блока, несмотря на подобные творческие «эксцессы», назвать атеистической в целом не поворачивается язык. Тут парадокс времени, исторического момента, парадокс личности Блока и несравненного его дара.
— Коснемся деликатной темы. У Блока были странные взаимоотношения с женой Любовью Менделеевой, которую он именовал Прекрасной Дамой и в первые годы супружества не смел «осквернять похотью». При этом он легко оскорблял ее изменами и походами в бордель. Что это: отражение изломанных нравов эпохи? Своеобразная поэтическая игра со стороны Блока? Первые признаки психического расстройства, которое отравило последние годы его жизни?
— К интимной жизни творцов Серебряного века применимо то, о чем мы говорили выше, размышляя о времени в целом. Определенная интимная двусмысленность была уже у философа Владимира Соловьева, которого Блок высокого ценил. Дальше — больше. В какой-то момент даже и блуд стал совершенно искренне наделяться высоким духовным смыслом. «Плоть, почти что ставшая духом» писала Анна Ахматова о Блоке. Ну, а уж серьезный любовный порыв испокон века поэты наделяли религиозным началом. Без этого качества их лирика выглядела бы муляжом.
— Смерть Блока была мученическая. Он кричал от боли так, что было слышно на улице. Врачи настаивали на лечении поэта за границей, но советская бюрократия сначала долго не выпускала его из страны, а когда решила выпустить, Блок скончался на 41-м году жизни. Отпевавший поэта старец Нектарий Оптинский определил место Блоку в раю. «Божьим праведником» его считала Цветаева. Не нам судить, но все же: Блок с его супружескими изменами, пьяными загулами, «смутной религиозностью», политической, скажем так, недальновидностью заслужил райские кущи?
— Думаю, старец Нектарий, праведник и молитвенник, знал, о чем говорил. Через чистилище — в рай.
— Корней Чуковский написал после смерти поэта: «С Блоком кончилась русская литература». Думаю, Корней Иванович поторопился с похоронами русской литературы. Поэзия Ахматовой, Цветаевой, Мандельштама, Пастернака, Бродского тому свидетельство...
— Чуковский боготворил поэзию Блока и этим объяснимы его слова. А вот Бродский Блока терпеть не мог и называл маменькиным сынком. Действительно, та степень доверительности, которая была у Блока с матерью, встречается крайне редко, разве что у Максимилиана Волошина было что-то похожее...
— Какие стихи вам первыми приходят на ум при упоминании Блока? Мне в эти дни память подсказывает вот эти обжигающие строки: «Рожденные в года глухие / Пути не помнят своего. / Мы — дети страшных лет России — / Забыть не в силах ничего. / Испепеляющие годы! / Безумья ль в вас, надежды ль весть? / От дней войны, от дней свободы — / Кровавый отсвет в лицах есть». А что вспоминается вам?
— Мы в нашей беседе, по существу, мало говорили о поэзии и поэтике Блока. Давайте наверстаем упущенное. У Блока есть лирика волшебная до детскости — «Ты помнишь? В нашей бухте сонной», есть грозная — «На поле Куликовом», есть декадентская и гениальная разом «Незнакомка». А еще меня всегда завораживает «На железной дороге» с ошеломительными первыми строчками: «Под насыпью, во рву некошеном, / Лежит и смотрит, как живая, / В цветном платке, на косы брошенном, / Красивая и молодая». От чего наступила смерть молодой женщины у железнодорожного полотна, так и остается неясным. Поэт в конце предлагает несколько вариантов ее гибели: «Любовью, грязью иль колесами / Она раздавлена — все больно». И это только добавляет стихам таинственной глубины.
— А что скажете о знаменитых Скифах»?
— А вот «Скифов» я не люблю: гремуче и кровожадно не в меру. Помню, в фильме Сергея Герасимова «У озера» героиня в исполнении Натальи Белохвостиковой читает «Скифов», а у героя (его играет Василий Шукшин) гуляют по лицу желваки, словно в подтверждение возможности исполнения угроз из «Скифов». По Станиславскому: «Не верю!». Зато какое чудо: «Превратила все в шутку сначала». Или «черная роза в бокале золотого как неба аи». Прямо картина Густава Климта!
Какой-то особой любовью люблю я последнее стихотворение Блока «Пушкинскому Дому»: «Пушкин! Тайную свободу / Пели мы вослед тебе! / Дай нам руку в непогоду, / Помоги в немой борьбе!» И концовка: «Вот зачем, в часы заката / Уходя в ночную тьму, / С белой площади Сената / Тихо кланяюсь ему». Это стихотворение словно омыто сумеречным свечением, смирением и душевным теплом.
В завершение нашей беседы мне остается сказать, что Александр Блок — подарок Серебряного века русским читателям уходившей у них тогда из-под ног России. И вечный спутник всех, кто любит поэзию.
