Говорят, романс сдает свои позиции… Любовь Дмитриевна не только категорически с этим не согласна, но имеет в запасе такие аргументы, которые переубедят самого заскорузлого скептика. Тут и карьеры бывших рок-певцов, в поисках самой прочной дорожки к сердцам слушателей обратившихся к романсовой стихии. И обилие молодой публики на ее собственных выступлениях. Наконец, концертный график самой исполнительницы, которая редкий вечер проводит не на эстраде, пусть не всегда это тысячные залы, но ведь и выступление в скромной аудитории клуба или библиотеки требуют полной отдачи… Накануне премьеры новой программы на стихи Беллы Ахмадулиной заслуженная артистка России Любовь Исаева побеседовала с «Трудом».
– Сегодня в это трудно поверить, но романс долгое время был в опале. Так ли необходимо было его запрещать, если ничего крамольного в нем было?
– Ну, это смотря что считать крамолой. Романс – всегда история любви, стало быть что-то очень личное, а советскому человеку о личном думать не пристало, ему светлое будущее нужно строить. Долгое время чуть ли не единственной исполнительницей, которой разрешалось выступать с романсами на больших площадках, была Галина Карева.
Остальным приходилось довольствоваться крошечными клубными зальчиками. Ситуация изменилась только после выхода на экраны фильма «Жестокий романс». Показательный пример того, как одна ласточка может сделать весну. Публика узнала Валентину Пономареву, Аллу Баянову… Фактически только к началу 2000-х на романс уже можно было собрать зал под тысячу человек.
– А по какой тропинке к романсу пришли вы?
– Помните, у Блока – «нас всех подстерегает случай». Меня он караулил в Ленинграде. В 10 классе я на зимние каникулы приехала к старшему брату, солисту Кировского театра. Как-то он взял меня с собой на урок. Стал распеваться перед началом, я не удержалась и подхватила. Его педагог и решила мою судьбу: «Надо поступать!». При этом у меня в голове не было ни малейшего представления, кем я хочу быть. Просто очень любила петь. В тот год курс в ЛГИТМиКе набирал замечательный мастер Владимир Воробьев, худрук Ленинградского театра музыкальной комедии, гремевшего тогда на всю страну. Широкой публике он известен как режиссер фильмов «Труффальдино из Бергамо», «Табачный капитан», «Остров сокровищ». Выдающийся постановщик и очень смелый человек! Представляете, чего стоило в те времена отстоять право на существование на советской сцене такого «тлетворного, буржуазного» жанра как мюзикл? А Воробьев смог. Эпоха мюзикла у нас началась со «Свадьбы Кречинского» на музыку Александра Колкера, которую он поставил в 1973-м, задолго до ленкомовских «Юноны и Авось».
– Но ни с мюзиклом, ни с опереттой вы свою жизнь связывать не стали. Почему?
– Мне не хотелось становиться заложницей амплуа, из года в год петь одно и то же – жизнь в театре регламентирована очень жестко. По счастью, на четвертом курсе вести класс пения к нам пришел Эдуард Хиль. Он и открыл мне, что такое «театр песни». Благодаря его урокам я почувствовала, как можно песню превратить в отдельный маленький спектакль. На эстраде ты получаешь свободу, которой тебе не в состоянии дать театр: выбираешь репертуар, а значит, и роли. И на каждом концерте можешь быть разной. При том что найти контакт, тронуть публику за те несколько минут, что звучит песня гораздо сложнее, чем сыграть какую-нибудь трехактную «Сильву». Так что, когда Эдуард Анатольевич на выпуске показал наш курс в Ленконцерте и меня приняли, жизнь вошла в берега, меж которых я до сих пор и плыву.
– Как удалось романсу потеснить в вашем репертуаре эстрадную песню?
– Все к тому шло. Вениамин Баснер пригласил меня поучаствовать в его авторских концертах. Ни один не обходился без романса «Белой акации гроздья душистые» из телеэкранизации «Дней Турбиных», снятой Владимиром Басовым. Этот романс очень много для меня значит. Потом у Андрея Петрова перед самым концертом на Адмиралтейских верфях заболела солистка, и он попросил меня исполнить романсы, которые писал для фильмов Эльдара Рязанова. И знаете, сколько лет прошло, но зрители до сих пор просят исполнить на бис и «Акацию», и романсы Ларисы, особенно если их нет в программе. Так они по жизни со мной и идут.
– Для многих само слово «романс» намертво связано с эпитетом «старинный». А в наши дни романсы пишут?
– Конечно, причем мужских среди них гораздо больше, чем женских. Для меня современный романс всегда интересная вокальная задача – здесь шире диапазон, потому и петь сложнее. Это старинный романс можно даже прошептать, он ведь, за редким исключением, предназначался для любительского пения. У меня в концертах первое отделение всегда состоит из современных романсов. И чаще это сегодняшнее прочтение великой поэтической классики, музыка – отражающая наше время, наше отношение к тому, что принято называть вечными темами. Для программы «Вхожу в Серебряный я век», премьера которой состоялась перед самой пандемией, было написано семь романсов на стихи поэтов той эпохи.
– Пандемия не стала для вас временем творческого простоя?
– Творческим людям трудно жить без общения со своим зрителем и слушателем. Зато появилось время для размышлений, обдумывания замыслов, к которым в обычной суете никак не подобраться. У меня так случилось с программой «Приходи на меня посмотреть» на стихи Ахматовой. Я ее лет пятнадцать обдумывала, но подступиться боялась. И вот все сошлось и сложилось – и стихи, и романсы – в своеобразный поединок Любви и Музы. Кто из него вышел победителем, известно наперед, но чувства такого высокого накала дают слушателям тот свет, которого им так не хватает в серой повседневности.
– А кто они, ваши слушатели?
– Люди думающие и чувствующие. Романс ведь жанр глубинный. Даже если текст на первый взгляд совсем прост, как это нередко бывает в старинных образцах жанра. Но если вслушаться повнимательней, неожиданно для себя обнаружишь, что там подтекст на подтексте сидит и подтекстом погоняет. В романсе есть недосказанность, а значит, простор для воображения, додумывания сюжета. Существует клише: романс – это для тех, кому за 40. А я практически на каждом концерте вижу молодые лица. Кто-то потом подходит, и глаза еще хранят следы слез. Если спросить, почему плакали, они и сами не знают. Но вот эти простые истории бередят душу. Мы боимся открыться, особенно молодые – мир становится все агрессивнее. Но душа не может существовать взаперти, и романс для многих становится той самой калиткой, что отворяется сад чистых искренних чувств.
– Вы готовите новую программу. Почему выбрали в «собеседницы» Беллу Ахмадулину?
– Это тоже давняя мечта. В 86-м Белла Ахатовна приезжала в Ленинград и у нас с ней был концерт в Доме литераторов. У меня сохранилась афиша, на которой наши имена набраны одинаковым шрифтом. Она мне ее подписала с добрым напутствием – сразу после концерта я уезжала в Москву, навсегда покидая Ленинград. Поговорить мы тогда не успели. Тот несостоявшийся разговор живет где-то внутри, может быть, мне удастся выпустить его на белый свет.
– Любовь Дмитриевна, не боитесь, что жанр, которому вы столько лет служите, когда-нибудь исчезнет?
– Никогда он не исчезнет. Точнее, будет существовать, пока на земле будет жить любовь. Чем больше вокруг шума и мишуры, лжи и фальши, тем сильнее человек тянется к тишине, тем ценней для него искренность, задушевный разговору один на один. Романс – это всегда исповедь: артисту на сцене не за кого прятаться, а главное – незачем. Он говорит о любви, но так, словно обращается к каждому слушателю в отдельности, и вокруг никого больше нет. Что может быть дороже такого общения?
