Прав был Александр Сергеевич — очень странные бывают в жизни сближения. Необъяснимые. Судьбоносные... Режиссер Марк Захаров в детстве зачитывался книжкой Николая Чуковского «Водители фрегатов», повествующей о выдающемся мореплавателе И. Ф. Крузенштерне. Упоминалось в ней и об одном из его сподвижников — графе Николае Петровиче Резанове, путешественнике и дипломате, устанавливавшем торговые и культурные связи между Россией и Америкой. Имя этого человека осело где-то в глубине мальчишеской памяти, чтобы всплыть несколько десятилетий спустя.
Поэту Андрею Вознесенскому во время его поездки по Америке показали одну из самых романтических достопримечательностей Сан-Франциско — могилу Кончиты Марии де ля Консепсьон, дочери губернатора города Хосе Дарио Аргуэльо, обручившейся в 1806 году с русским графом Николаем Петровичем Резановым и ушедшей в монахини после 35 лет ожидания уехавшего за разрешением на брак жениха... Так родилась поэма с непереводимым ни на один другой язык мира, но абсолютно понятным каждому русскому человеку названием «Авось».
Однако с первого раза это «авось» не сработало: режиссера и его соратника — композитора Алексея Рыбникова тогда волновали сюжеты древнерусской литературы, в частности «Слово о полку Игореве» и мелодии православных церковных песнопений. Но внятной идеи у них не было, а потому попытка убедить поэта-лауреата сочинить нечто отвечающее их зыбким мечтаниям провалилась. Как оказалось, к счастью!
И вот 9 июля 1981 года на сцене московского театра имени Ленинского комсомола сыграли премьеру. Жанр спектакля был обозначен более чем расплывчато — «современная опера». Понятие «рок-опера» в стране, где и на джаз-то косились, не приветствовалось. Тогда много чего не приветствовалось или было под запретом. Но спектакль, рассказывающий о том, как русский граф отправился устанавливать торговые связи с Америкой и мало того — обручился с американкой испанского происхождения, к показу вдруг разрешили. Несмотря на чувственные танцевальные номера, поставленные балетмейстером Владимиром Васильевым. Несмотря на то, что со сцены, над которой парил образ Божьей Матери, неслись православные песнопения, а у персонажей, когда они выходили на авансцену, в прорезях рубах тускло отсверкивали нательные кресты.
Так куда же смотрели и о чем думали партийные и минкультовские функционеры на сдаче премьеры, состоявшейся накануне? Где было их партийное и классовое чутье? Как допустили?! И тогда, и теперь многие склонны видеть в этом чудо Божие. Так проще, так легче. Чудо ведь в объяснениях не нуждается. Да вот только, по-моему, никакого чуда не было! О любви, беззаветной и бескомпромиссной, забывающей самое себя, минкультовские дамы грезили не меньше простых советских ткачих и врачих. Да и в глубинах самых заскорузлых чиновничьих душ были живы воспоминания о той поре, когда так сладко мечталось о подвигах, дальних морях и той единственной, ждущей на берегу.
Ведь ни руководящие кресла, ни спецпайки не заменят собой мечту окончательно и бесповоротно. А «Юнона и Авось» — это история о мечте и о счастье, которое никогда не бывает легким и за которое всегда приходится платить самую высокую цену.
Впрочем, сам Марк ЗАХАРОВ признался корреспонденту «Труда», что все-таки до сих пор верит: без вмешательства высших сил тут не обошлось.
— Это был единственный случай в моей режиссерской практике, когда на сдаче спектакль большой комиссии не просто понравился, а был признан высокопатриотичным — и это многое определяло в его судьбе. В самом заматерелом функционере какой-то кусочек души, конечно, еще трепыхается. Но такие люди умеют, когда нужно, наступить на этот кусочек каблуком: партийное, классовое сознание не дремлет! Сколько замечательных спектаклей гибло накануне премьеры, буквально на взлете, а сколько было задушено задолго до предпремьерных показов! Но есть силы, которые могут вмешаться в привычный ход вещей, если сочтут это необходимым. И раскладывать на составляющие счастливую судьбу «Юноны и Авося» мне кажется совершенно бессмысленным. Невозможно предугадать результат заранее. Даже больше — нельзя рассчитывать на успех, он непредсказуем, и это — самое мудрое из установлений нашей Вселенной.
— Да, спектакль сыгран более полутора тысяч раз, — продолжает Марк Захаров. — На нем выросло три поколения актеров и четыре поколения зрителей. Зал и сегодня полон, хотя никто уже не стоит по ночам в очереди в кассу, не печатает фальшивые билеты и не проникает в театр по пожарным лестницам. Но сегодня мне признание зрителя, пожалуй, даже дороже, чем тогда, 35 лет назад. Потому что сегодня заставить человека прийти в театр гораздо сложнее. И не в том дело, что конкурентов у театра много, а в том, что мало причин, по которым он захочет открыть свою душу навстречу тому, что происходит на сцене. А без этого слияния души и вымысла театра быть не может.
На «Юноне и Авосе» это происходит. И будет происходить и в двухтысячный, и в трехтысячный раз. Есть зрители, которые приходят на этот спектакль каждый год. Есть и такие, кто, увидев тот первый, породивший легенду актерский состав, остается ему верен спустя десятилетия, как Кончита — своему любимому. И те и другие оставляют «Юнону и Авось» в своем сердце на всю оставшуюся жизнь.
