Он не может быть тихим, незаметным. Не в его природе. Грымов извергал гром, будучи издателем, клипмейкером, кинорежиссером. Не стесняется греметь и в театре. Десять лет Юрий Грымов руководит театром «Модерн». Результат налицо: каждая новая постановка вызывает интерес и громкую реакцию публики.
— Юрий Вячеславович, в декабре исполнится 10 лет, как вас назначили худруком. Когда предложили возглавить театр, вы сомневались или обрадовались?
— Я обрадовался. К тому времени я расстался с иллюзиями кинематографа и уже хотел серьезно заниматься театром. Хотя у меня за спиной восемь картин, и я не обделен вниманием, наградами, но понял, что отечественный кинематограф стагнирует. И то, что сейчас происходит, лишний раз доказывает, что я был прав. Мне 99 процентов не нравится из того, что сейчас снимается.
— Получается, вы намеренно захотели уйти из кино?
— Да, я уже начал смотреть налево. Поставил в Маяковке «Нирвану», «Цветы для Элджернона» в РАМТе. И тут мне поступило предложение возглавить «Модерн». Но перед этим мне предложили взять под начало маленький театр на Перовской. Я, естественно, согласился, потому что понимал: на тот момент никто не доверит мне что-то большее. И так совпало, что вскоре «Модерн» расстался со своим худруком Светланой Враговой. А я даже не знал о существовании этого театра, никогда там не был. Естественно, я сказал «да» — и вот уже 10 лет мы работаем 32 спектакля в месяц на аншлагах... Здесь цена билета средняя была 380 рублей, а сейчас у нас билеты стоят от 4 до 16 тысяч.
— Не было сомнений типа «справлюсь — не справлюсь»?
— Нет. Я работал на телевидении, занимался издательской деятельностью, выпускал два журнала, работал в шоу-бизнесе, снимал клипы, кино. В принципе был сам себе продюсер и всегда отвечал за большое количество людей.
— Но театр — это особый организм...
— Да, это другое. Знаете, было время, когда я не любил театр, мне он был скучен — любой! Но когда-то мое мировоззрение изменил Петр Наумович Фоменко. А после моего кинодебюта с «Му-Му» Григорий Горин спросил меня: «Не хотите поработать в театре?» На что я ответил, что театр мне не нужен. Вот так я сказал Горину, великому драматургу. А он мне: «По-моему, вы нужны театру». А потом я познакомился с Петром Наумовичем Фоменко и понял, что это может быть очень интересным делом. Мы общались, он видел мои фильмы. Я бы очень хотел, чтобы Петр Наумович увидел мои спектакли, но он ушел. И я за 20 лет ни разу не пожалел, что занимаюсь театром. Но если бы пожалел, перестал бы этим заниматься.
— Вы какой худрук? История знает немало примеров тиранов, которые были уверены, что только железной рукой можно удержать труппу.
— Держать никого не нужно — они сами держатся. Вы только должны обеспечить людей работой и достойной оплатой труда. Артист должен быть сытым! Известная фраза про то, что художник должен быть голодным, — чушь. Он должен быть голодным до работы. А если актрисе нечем кормить ребенка и оплатить квартиру, это тупик... У нас небольшой бюджет. Но внебюджетные деньги, которые платит театру зритель, позволяют нам жить и даже платить четыре премии в год. Не одна 13-я зарплата, а четыре! Это большая ответственность, но все же в прошлом сезоне мы сыграли 308 спектаклей.
— А какой вы на репетиции? Виктюк с удовольствием использовал мат, Гончаров кричал на артистов, как Карабас-Барабас...
— Я не репетирую больше четырех часов. Есть такое понятие — «джорната», это когда фрески пишут только четыре часа, потому что через четыре часа схватывается штукатурка и все застывает. Мы не устраиваем здесь ночных бдений. Артисты, работники театра должны работать в нормальном режиме, у них есть семьи, они хотят гулять, хотят посещать другие театры. Жить в театре круглосуточно — это тупик и изнасилование психики. У нас репетиции проходят спокойно.
— Новый сезон — и «Семнадцать мгновений весны». Не страшно прикасаться к такому материалу, ведь сериал каждый в нашей стране знает назубок?
— Меня это не пугает. Если вы чего-то боитесь, вам вообще не нужно заходить на территорию творчества. Правда, у этой небоязни есть и оборотная сторона: вот сегодняшние режиссеры вообще ничего не боятся. И снимают эти сказки непонятные — по мне, так это как минимум несерьезно. Поэтому я реакции никакой не боюсь. Нас будут хвалить или ругать — это никак не повлияет на меня. А потом, нельзя сравнивать фильм и спектакль, как нельзя сравнивать живопись и скульптуру. Безусловно, перед глазами стоит образ великого советского актера Вячеслава Тихонова в роли Штирлица, но у нас будет совершенно иной угол зрения. Хотя многие знакомые звонили мне: «Ты что делаешь? Ты камикадзе?» Что тут сказать? Юлиан Семенов написал роман, Татьяна Лиознова сняла фильм, я ставлю спектакль. Ну и зачем нас сравнивать? Как можно сравнивать черепаху, слона и попугая?
— Но, если взялись ставить этот спектакль, значит, ощущаете актуальность данной темы?
— И актуальность ощущаю, и то, что изучал Третий рейх четыре года, помогло глубже вникнуть в тему.
— Вы сказали, что разочарованы в современном кино, но в 1998-м, когда сняли «Му-Му», с кино тоже дела в стране шли не блестяще...
— Тогда вектор движения был иным, жила надежда на возрождение отечественного кино. И «Кинотавр» был — я застал этот фестиваль в самом его расцвете и побеждал там. Но я видел и последние «Кинотавры» — и это небо и земля... Я бы хотел вернуться в кино, но не думаю, что это реально.
— Почему?
— Я встречался с представителями нескольких платформ, общался. То, что я хочу, им не нужно. Вообще не очень понимаю, как там принимаются решения. Какие волшебные слова сказать? «Крибле, крабле, бумс!» — и вам дают миллионы на фильм. Но я этих слов не знаю.
— Получается, сейчас кинорежиссер напрямую зависит от платформ?
— Во многом да. Есть еще возможность: 90 процентов фильмов финансирует государство. И я участвовал в этих конкурсах. По итогу было написано: в конкурсе принимал участие режиссер Юрий Грымов. Все! И я перестал подавать заявки. Меня не интересует навык оформления заявок. Мне интересно другое.
— Вы взрывной человек?
— Теперь нет. Режиссера без терпения не может быть.
— Раньше вас воспринимали еще и как светского персонажа. Но сейчас вы, что называется, не мелькаете в свете. Почему?
— В последние лет 10-15 я минимизировал свои посещения светских мероприятий. Просто не вижу в этом смысла. Если мне интересен спектакль или фильм, я его посмотрю, но не более. Мне нравится мое бомбоубежище в виде театра. Для меня театр — это семья (тут я имею в виду и зрителей). Думаю, что мы — один из немногих театров, у которого есть поклонники. Они оставляют подарки, дарят цветы. Литература, живопись могут быть без зрителя, но театр — нет. Актер не может работать в пустом зале. Если это хороший актер, хороший спектакль, зритель будет всегда. И, кстати, за 10 лет мы не то что пустого зала ни разу не увидели — мы привыкли к аншлагам. И нам бы уже побольше зал, побольше сцену.
— Может, и побольше звезд в труппе?
— Вы знаете, благодаря все тому же Петру Фоменко я понял: качество актера — это не всегда человек из телевизора. У нас прекрасный ансамблевый театр. И если какое-нибудь растиражированное личико из телевизора снимается в 10 фильмах и играет в 10 театрах, у меня оно точно не появится. Подстраиваться под «звезду»? Перестраивать репертуар? Нет, так не будет.
— А почему вы ввели дресс-код в театре?
— Потому что моя бабушка говорила, что в России переодеваются в два места: в церковь и в театр. Мы не можем запретить; мы как государственный театр просто рекомендуем. Но, по моим наблюдениям, с тех пор как ввели дресс-код, процентов 70 зала одеты подобающе месту.
— Но в жизни случаются разные обстоятельства...
— Вот смотрите: я родился в обычной семье, папа — инженер-конструктор, мама — бухгалтер. Но я прекрасно понимал, что можно чистенько и красиво одеться. Нет, не дорого — просто прилично. Да, есть люди, которые на спектакле «выгуливают» сумочку «Луи Вюиттон», это нормально... Но в целом мне хочется, чтобы в театре была своя, особенная атмосфера. Не бытовая, не обиходная — особенная. Вообще за 10 лет мы выпроводили только двух людей. Мы им вернули деньги за билет. Они пришли в сланцах, шортах и майке-алкоголичке.
— Однако на сайте вашего театра в разделе «Труппа» актеры на фото обнажены!
— Потому что они актеры, они обнажены. У артиста и тело, и одежда — это инструмент. Он преображается, когда на него надевают фрак или мундир. А насчет фото: Константин Райкин был в восторге. А Валентин Гафт позвонил мне: «Юр, ты что, с ума сошел, зачем ты их раздел?» Но с другой стороны: что значит раздел? Они просто обнажены до плеч.
— Но это же вызов.
— Нет, на одном вызове театр не сделаешь. Это игра. Игра со зрителем.
— Почему при всей этой игре, этой открытости, фигуральной и буквальной, ваша семья в тени?
— А зачем? Я никогда не пускаю, например, снимать дома. В кабинете, в театре — пожалуйста, но дома нет. Это моя личная зона, моя личная жизнь. Я никому ничего не собираюсь показывать. Жену и дочь тоже не вижу смысла демонстрировать. Меня совсем не интересует частная жизнь даже моего самого любимого актера или режиссера. Я знал супругу Петра Наумовича Фоменко, знал личную жизнь Владимира Мотыля. Но, сказать по правде, мне это не добавляет профессиональной информации. Поэтому я не пускаю в свою частную жизнь. Я открыт в своих постановках. Если кто-то хочет узнать меня лучше, ближе, могу подсказать самый простой способ это сделать: смотрите мои спектакли. В них я делюсь самым личным.
