С Андреем Макаревичем нас свел проект издательства «АСТ», которое обратилось к знаковым персонам с просьбой назвать свою «золотую библиотеку». Популярный музыкант, заядлый путешественник и опытный кулинар оказался еще и страстным книгочеем. Благо дальние дороги и частые гастроли оставляют достаточно времени для чтения. На другие темы было решено не отвлекаться.
— Андрей Вадимович, вы к проекту «Книги моей жизни» присоединились просто ради хорошей идеи или надеетесь, что он поможет вернуть народ к чтению?
— Не вижу между вашими двумя тезисами противоречия. Да, идея замечательная, и в проекте участвуют немало людей, мне лично симпатичных. Только что ж вы так о народе?! Я человек читающий, вы, судя по всему, тоже. Вот нас уже двое. И книжные магазины не пустуют. Значит, не все так мрачно.
— Кто вас пристрастил к чтению?
— Отец любил хорошие стихи, «Швейка», Ильфа и Петрова, но совсем не читал современную прозу. Мама была научным работником и, по-моему, кроме научных книг, ничего не читала. Зато у меня был восхитительный преподаватель литературы в школе — Давид Яковлевич Райхель, учивший еще мою маму. Лет 10 назад, во время эфира на радио, в студии раздался звонок: «Андрюшенька, это Давид Яковлевич». После передачи я купил бутылку коньяка и буквально помчался к нему. Он был в том же зеленом костюме и выглядел точно так же, как за 25 лет до этого. Давид Яковлевич носил звание народного учителя, так что ему позволялось больше, нежели обычным педагогам: программу он сильно видоизменял. Считал, что любой нормальный человек должен знать наизусть сто стихотворений, хоть уровня «В лесу родилась елочка», но непременно сто. Если меньше, в его глазах ты был дебилом. Боялись его страшно, но уважали, и литературу любили все.
— А сегодняшних школьников, наоборот, спрашивают, что бы они выкинули из программы по литературе.
— Скажите честно, вам, когда вы сами учились в школе, все было интересно? Только вас никто не спрашивал.
— Итак, какие книги входят в список Макаревича?
— Любимейшая книга детства — «Неоконченное путешествие» Перси Фосетта, английского путешественника, проложившего на карте сегодняшние границы Бразилии. «Мастер и Маргарита» — ну, это без комментариев. «Архипелаг ГУЛАГ»: есть мнение, что книга эта очень значимая и важная, но литературой не является. Не согласен: это безусловная литература. «Приглашение на казнь» Набокова — я бы сейчас, честно скажу, побоялся перечитывать это. А вот «Остров Крым» и «Ожог» Аксенова могу перечитывать несчетное количество раз, как и «Сандро из Чегема» Искандера. Часто возвращаюсь к любимым поэтам — Бродскому, Левитанскому, Арсению Тарковскому, раннему Маяковскому. «Трудно быть богом» Стругацких перечитывал относительно недавно. Ильф и Петров — когда я рос, это были книги кастовые. По цитатам из них люди возраста моих родителей узнавали: нашего круга человек или нет. Хотя уже тогда, 45 лет назад, я не все понимал. Но язык и настроение живы до сих пор. «Одесские рассказы» Бабеля...
— Здесь только русские авторы. Зарубежные у вас не в почете?
— Я довольно давно перестал читать иностранных авторов: не могу отделаться от ощущения, что читаю переводчика. У «Уловки-22» Хеллера, к примеру, два перевода: один очень смешной, а другой абсолютно нет.
— А если читать в оригинале?
— Читал. И могу, например, сказать, что нам страшно повезло с переводами Воннегута — они лучше оригинала.
— Все книги — из юности?
— Все, за исключением «Другого неба» — книги моего друга Михаила Генделева, которого с нами уже нет. Понимаю, что сегодня не
— Как у вас рождается иллюстрация?
— Это очень тяжелый процесс. По моему глубокому убеждению, иллюстрации мешают работе читательской фантазии. И нужны только в детских книжках, непременно очень хорошие, поскольку вкус формируется именно в детстве. Мой отец был прекрасным художником, плохие рисунки не переносил и книжки для меня выбирал с оглядкой на это... (Кстати, сегодня в галерее «Роза Азора» открывается выставка графики Андрея Макаревича и его отца. — «Труд».) Вот написал я сказки для детей старшего возраста, понимаю, что их надо издать красиво, но пока не могу найти прием, который сработает.
— Сегодня художники часто прибегают к технике компьютерного рисования.
— И получаются консервы вместо живого продукта. Когда создали электронные клавиши, человечество решило, что живые скрипки кончились, все заменит синтезатор. Прошли десятилетия, и оказалось — нет, скрипку не заменить.
— Экранизация так же «портит» книгу, как и иллюстрация?
— Скажем, она так же опасна. Чем талантливее книга, тем она самодостаточнее и тем реже получается удачная экранизация. К тому же фильмы стареют быстрее книг, поскольку оставляют гораздо меньше простора для воображения: в них застывают определенное время, эстетика, костюмы, манера говорить. Книгу ты каждый раз читаешь по-другому. А фильмов, которые можно пересматривать спустя 10 лет, я почти не знаю. «Над кукушкиным гнездом» — тот редкий случай, когда фильм и книга — совершенно самостоятельные произведения.
— «Электронизация» книг вас не пугает?
— Без нее уже нельзя: когда надолго уезжаешь, пять томов с собой просто не потащишь. Но зло в ином. Человечество не готово ко всем этим электронным игрушкам, которые себе на голову придумало. Например, есть ощущение, что оно получило интернет раньше, чем следовало бы. Не доросло морально — судя по количеству дерьма, которое там плавает. Мы легко получаем слишком много готовых ответов — и быстро теряем способность отвечать на вопросы самостоятельно, даже не проверяем информацию на достоверность. Это очень опасная штука.
— Вы много странствовали. В каких краях вам хорошо?
— Там, где у меня есть язык, например в Британии, Америке. Когда приезжаешь на время, страна поворачивается к тебе парадной стороной, и это нормально. Наверное, если бы я там жил постоянно, тоже от чего-то плевался...
