Труд: ЧОНКИН СТАЛ "ПЕРЕМЕЩЕННЫМ ЛИЦОМ"

Главная Жизнь 01:01 26 Сентября 2007 220

ЧОНКИН СТАЛ "ПЕРЕМЕЩЕННЫМ ЛИЦОМ"

Сегодня у писателя Владимира Войновича юбилей - 75 лет. К этой дате он сам себе сделал подарок - написал третью книгу о похождениях солдата Ивана Чонкина "Перемещенное лицо", которая только что вышла в свет. Писатель привык сам себе делать подарки, потому

Заозерская Анжелика

Напечатать

- Владимир Николаевич, выходя на сцену, вы начинаете размахивать руками. Говорят, эта привычка характеризует открытых, искренних людей, которым нечего скрывать...
- Люди с чистой совестью, как правило, в нашем мире долго не живут. Потому что не умеют, а может, просто не хотят защищаться. Бытует мнение, что истинные аристократы духа никогда не отвоевывают себе место под солнцем. Но я считаю, что с помощью юмора, а иногда и хитрости защищаться от злых людей все-таки нужно, иначе тебя безжалостно уничтожат.
В свое время на меня было заведено три персональных дела, мне отключили дома телефон, за мной установили слежку, выгнали из Союза писателей. В таком кошмаре я жил целых семь лет, пока не уехал на Запад. Помню, ко мне неоднократно наведывался участковый милиционер по имени Иван Стрельников - кого-кого, а его я никогда не забуду. Однажды он заявляется ко мне и с порога спрашивает: "А где вы работаете, на что живете?" Когда услышал ответ, что я пишу повести, за которые получаю деньги, он мне ехидненько так говорит: "Но ведь из писателей-то вас исключили?" Тогда я ему объясняю: "А Льва Толстого даже из церкви исключили, после чего писателем он быть не перестал".
Разумеется, мои речи милиционер слушать не стал, а потребовал от меня справку с указанием места работы. Я ему показал документ, что являюсь академиком Баварской академии искусств. Но через год этот самый Иван Стрельников опять ко мне приходит и говорит: "У нас начальник сменился, поэтому нужна новая справка". Я его спокойно спрашиваю: "Случайно, советская власть не сменилась?" И уже разозлившись, что называется, в лоб ему заявляю: "Хотите, я пойду работать в дворники, буду мести улицы?" А сам думаю: "Вот устроят меня дворником, я надену большой фартук, возьму метлу и созову пресс-конференцию для иностранных журналистов (мои произведения уже печатали на Западе и переводили на другие языки). В те годы я мог защищаться только таким, увы, негероическим способом.
- Значит, как и поэту Бродскому, вам "шили" тунеядство? Как-то однотипно действовала дубина советской цензуры в годы застоя...
- У Бродского, при всем моем к нему уважении, не было такой биографии, как у меня. Ведь прежде чем стать писателем, я успел поработать пастухом, потрудился слесарем, плотником и даже умудрился переложить все шпалы от Москвы до Раменского, вкалывая на железной дороге. Впоследствии богатый жизненный опыт сослужил мне добрую службу. Если бы я не жил в деревне и не служил в армии, то не смог бы написать "Чонкина". Хотя, когда моя первая повесть вышла в свет, один возмущенный критик написал в журнале "Юность": "Интересно, а служил ли Войнович в армии или увильнул?"
- Спрошу в стилистике этого критика: интересно, а есть ли у Войновича диплом об окончании Литературного института или он и тут увильнул?
- Когда я впервые приехал в Москву, за спиной у меня была армия и пять классов образования. Меня не приняли в Литературный институт - и правильно сделали, но я с упорством провинциала лез в писатели. Никогда не забуду, как сдавал экзамен по литературе в Педагогический институт, который, к счастью, смог окончить. Так вот, будущий писатель Войнович "Маленькие трагедии" Пушкина перепутал с "Повестями Белкина". Более того, "Барышню-крестьянку" обозвал "Машей-резвушкой". Но писал я всегда грамотно, хотя ни одного правила не знал. Из своего невежества я выбирался с большим трудом, выдавливая его по капле в течение всей жизни.
- В "Шапке" вы сатирически описали писательскую кухню и всю малоприятную возню, которая происходила в вашей среде. Кстати, от одного писателя я слышала, что критики и поэты - весьма завистливые люди, тогда как прозаики более терпимы к чужому успеху...
- Среди моих самых близких друзей были и есть как раз поэты - Татьяна Бек, Булат Окуджава, Наум Коржавин, Белла Ахмадулина... В те семь лет опалы от меня многие отвернулись, но не они. Когда я жил в изоляции в Германии, ко мне приезжали многие друзья-поэты, в том числе и Окуджава. Я был так тронут вниманием своих друзей, что даже сам взялся сочинять стишки. Разумеется, стихами я баловался и раньше, в молодости, а когда стал прозаиком, 25 лет не вспоминал о ямбах и хореях. Сейчас, бывает, что-нибудь рифмую, но как бы в шутку. Признаюсь, я дожил до момента, когда начал писать мемуары. Причем вспоминаю такую древность: как в поисках заработка колесил по стране, как жил в рабочем общежитии, как обивал пороги редакций, что даже самому порой становится страшно за свою злую память.
- А может, воспоминания о молодости связаны не с возрастом, а с ностальгией по Москве? В последние годы своей жизни Иван Тургенев писал воспоминания о прошлом потому, что в Париже тосковал по Родине.
- Мне все равно где писать - в самолете, в Переделкине или за рабочим столом в Германии. Я не принадлежу к мученикам эмиграции. Германия почти не потребовала от меня никаких жертв и уступок. Напротив, мне было просто приспособиться к западному образу жизни. Меня сначала удивляло, что за границей, особенно в Америке, даже трагические события они стараются смягчить чем-то приятным. Например: "Нам не оставалось ничего другого, как поместить бабушку в сумасшедший дом, но зато там такие замечательные врачи". Или: "Майкл выбросился из окна насмерть, но на его похороны приехало много родственников, было столько цветов". Так что посмеяться в любой стране есть над чем и над кем.
Что же касается публикации моих произведений, то повесть о Чонкине регулярно переиздается в Америке, Германии, Голландии... А вот антиутопия "Москва - 2042" не имела такого успеха на Западе. Думаю, многие реалии нашей жизни им просто незнакомы.
- Может, раскроете прототип вашего Гениалиссимуса в романе "Москва - 2042"?
- Я убежден, что человеческие характеры не меняются - и в этом залог бессмертия нашей литературы. Например, когда я читаю про Обломова, мне кажется, что это написано про меня. Черты Гениалиссимуса можно найти и у Горбачева, и у Ельцина, и у Путина. Мой Гениалисиссимус - молодой энергичный руководитель, генерал КГБ, участник августовской революции, легкий на подъем и свободно говорящий по-немецки. Хотя Путина еще не было в большой политике, когда я писал "Москву".
- А Сим Симыч Карнавалов случайно не перестал быть Александром Исаевичем Солженицыным?
- Я считаю Александра Солженицына великим писателем, но мне не нравится фанатизм и идолопоклонство ни в каких проявлениях. Очень верно сказал Александр Галич: "Не бойтесь пекла и ада, а бойтесь единственно только того, кто скажет: "Я знаю, как надо". Но он-то, Солженицын, уверен в том, что знает, как надо жить. А я не знаю, как надо жить, поэтому и пишу в надежде найти ответ на этот мучительный вопрос.
- За книгу "Двести лет вместе" некоторые упрекали Солженицына в антисемитизме. Не за это ли обиделся на нобелевского лауреата Владимир Войнович?
- В Германии действует закон, карающий за любые проявления антисемитизма. Совсем недавно я стал свидетелем одной сцены, когда этнический немец, кажется, из Румынии, сказал одному еврею: "Ехал бы ты в свой Израиль, Германия - для немцев". Этот разговор услышал администратор гостиницы и тут же сказал: "Быстро извинитесь перед этим господином, или я сейчас же позвоню в милицию, и тогда вас посадят в тюрьму на три года". Если бы подобный закон был принят в России, то никто бы не посмел обижать ни евреев, ни кавказцев, ни других людей с "сомнительным" цветом кожи или "неправильным" разрезом глаз.
- В своей недавней книге "Монументальная пропаганда" вы говорите о том, что "в процессе истории человечество неизбежно черствеет". Неужели все и впрямь так печально?
- И отдельный человек в течение жизни становится более черствым и равнодушным. Когда видишь вокруг себя столько жестокости и несправедливости, то невольно станешь сухарем. И только любовь возвращает к чувствам, к творчеству, к состраданию. Свою третью книгу об Иване Чонкине "Перемещенное лицо" я посвятил дорогой для меня женщине - Светлане, которая вернула меня к жизни из мрака отчаяния. В этой книге, как мне кажется, очень много любви, а не злой сатиры. Надеюсь, она понравится моим постоянным читателям.

Напечатать

Жизнь 16:00 / 19 Февраля 2026 21929

Маска равнодушия и негативный контент

О чем на самом деле вопиет убийство ребенка из многодетной семьи?

Ирина Смирнова, Санкт-Петербург

Как внезапно выяснилось, в школу Паша не ходил: мать пыталась записать его, но не успела

Жителей Петербурга потрясло убийство девятилетнего Паши Тифитулина 38-летним педофилом Петром Жилкиным. Многие восприняли эту беду как свою личную. Сотрудники полиции, спасательные службы, волонтеры «ЛизаАлерт» и просто неравнодушные...