Труд: Не дай нам, Господи, вынести все то, что может вытерпеть человек

Главная Жизнь 00:01 29 Января 2014 2403

Не дай нам, Господи, вынести все то, что может вытерпеть человек

Вечером 27 января в бундестаге прошел «Час памяти» жертв национал-социализма, приуроченный к двум годовщинам: освобождения частями Красной армии узников концлагеря Освенцим и прорыва блокады Ленинграда.

Гузель Агишева

Напечатать

Почетным гостем «часа» стал известный русский писатель Даниил Гранин, который провел в осажденном городе все 872 блокадных дня.

«Тихо! Гранин в бундестаге выступает», – сказали мне с ходу дома у порога. И я, не раздеваясь, стояла и смотрела, как 95-летний старец, перемещающийся слегка на полусогнутых, с не самым сильным голосом, несколько монотонно, с паузами, начинает выступление. Перевод запаздывает, и в огромном зале возникает почти зримый диссонанс между его неспешной речью и вежливо-внимательной, но такой далекой от существа речи холеной публикой. Голос его тверд, и только долгие паузы выдают усилия, которых стоит ему каждое слово. В какой-то момент он начинает кряхтеть, и услужливая немка из обслуги, которая явно вне контекста, даже перебивает его на полуфразе, предлагает стул – неправильно понимает его кряхтение, думает, устал. А он просто собирается с духом произнести то, что произнести особенно трудно, но он считает это своим долгом.

…Что называется, не дай нам, Господи, вынести все то, что может вытерпеть человек. Так говорили иезуиты о судах инквизиции. Они в этом хорошо разбирались. Но эти слова иезуитов мог бы повторить и каждый блокадник. У женщины умер трехлетний ребенок, и она положила труп между окон, каждый день отрезала по кусочку и кормила дочь – обязана была ее спасти и сама не сойти с ума. После этого рассказа публика напряглась: видно было, как холеные дамы глотают слюну, а в зале воцарилась звенящая тишина. «Однажды мне принесли дневник блокадника, – продолжил Даниил Александрович. – Юре было 14 лет, он жил с матерью и сестрой. Дневник поразил. Это была история совести мальчика. В булочных точно, до грамма, взвешивали порцию положенного хлеба. Для этого приходилось отрезать еще довески, чтобы выходило ровно 250–300 граммов. Обязанностью Юры в семье было достояться в очереди до хлеба и все принести домой. В дневнике он признается, каких мучений ему стоило не отщипнуть по дороге кусочек хлеба, особенно терзал его довесок, неудержимо хотелось съесть этот маленький кусочек, ни мать, ни сестренка, казалось бы, не узнали бы об этом. Иногда он не выдерживал и съедал. Он описывает, как стыдно было, признается в своей жадности, а потом и в бессовестности – вор, украл у своих, у матери, у сестры, хлеб насущный. Никто не знал об этом, но он мучился».

Гранин, глядя в глаза этой публике, сказал, может, самые неприятные для нее слова: «Честно признаюсь, я возненавидел немцев не только как противников, солдат вермахта, но и как тех, кто вопреки всем законам воинской чести, солдатского достоинства, офицерских традиций уничтожал горожан самым мучительным, бесчеловечным способом, с помощью голода. Это был нацизм в самом отвратительном виде, потому что они позволяли себе это делать, считая русских недочеловеками…»

В связи с этим выступлением Гранина вспоминаю речь перед немцами в октябре 2008-го нашего дипломата Валентина Фалина, который, явно нарушая неписаный протокол сдержанности, сказал, что у него к немцам свой счет: из 200 с лишним домов в отцовской деревне под Ленинградом ни один не уцелел. Из 1300 человек после войны в деревню вернулись только двое: солдат без ноги и его тетка. У нее было пятеро детей – все погибли, убили и мужа. У другой тетки было четверо детей, все они погибли вместе с ее мужем, а с ними и его бабка. Двоюродного брата застрелили за то, что он пытался войти в дом без спроса. Ему было неполных 5 лет. Остальных гоняли через лес по гатям, дощатым настилам: взорвутся – значит, есть мины. Не взорвутся – немцы могут идти. И поэтому, заключил Валентин Михайлович, если бы мы вывезли из Германии все, начиная от флейты Фридриха Великого до последнего ржавого гвоздя, то и тогда бы вы не расплатились с нами.

Говорят, что после того выступления немцы тоже были в страшном смущении, не знали, куда деть глаза, и что Горбачев был недоволен такой речью дипломата.

Что делать – то поколение вынесло все то, что только может вытерпеть человек. Парадокс, но современных немецких политиков я уважаю много больше наших, близких к рулям и кормушкам. Немцы искренне раскаиваются, они приглашают таких, как Гранин, и слушают про себя самые ужасные вещи. Они возят школьников в Освенцим – сама была свидетелем психического срыва немецкого подростка, который после такой экскурсии взобрался на лагерную смотровую вышку, порвал свой паспорт и кричал, что все, он больше не немец, что теперь не сможет жить и говорить по-немецки…

Мне страшно подумать, что станет с нами, когда это не сломленное, совестливое, принципиальное гранинское поколение уйдет окончательно, до последнего человека. Мне стыдно, что оно многократно унижено всевозможными несправедливостями. Не постигаю, как это возможно, что война уже 70 лет как закончилась, а очередь ветеранская за жильем в стране-победителе сокращается только потому, что люди столько не живут. И ведь даже в эти святые дни они были снова унижены – когда на 2000 оставшихся в живых блокадников городские власти дали 30 билетов на концерты, посвященные годовщине прорыва блокады. Ну как же, ведь залы не резиновые, вдруг ВИПам не достанется...

Иезуиты отдыхают.

Напечатать

Жизнь 00:01 / 20 Марта 2026 25208

Бульварный роман

История про школьных друзей, разъехавшихся из центра по разным окраинам Москвы

Андрей Гореловский

Труд

Этим карточкам почти 10 лет. Тверской бульвар, конец марта, воскресенье, дождичек с утра накрапывает — но он не раздражает. Что происходит в кадре? Ничего особенного, но история хорошая —...