70-летие снятия блокады Ленинграда с новой силой показало, насколько жива боль — ведь до сих пор мы не знаем всей правды о трагедии 900 блокадных дней. В наше время особую ценность имеют издания, где подробности жизни осажденного города звучат из первых уст. Два других автора являют то, как переменился человек в новом веке и какими нуждами он обуреваем.
Блокада Ленинграда. Народная книга памяти.
М.: АСТ, 2014
Эти 800 страниц воспоминаний можно читать лишь малыми дозами: перехватывает дыхание, душат слезы. О том, как страдал город белых ночей и гранитных набережных, рассказывают те, кто был в нем с осени 1941-го по зиму 1944-го — под непрерывными бомбежками и артобстрелом. «Нам от тебя теперь не оторваться./Одною небывалою борьбой,/Одной неповторимою судьбой /Мы все отмечены. Мы — ленинградцы:» Так писала в 42-м Ольга Берггольц. А вот строки обычных блокадников:
«Я иду через мост, впереди медленно, шатаясь, идет высокий мужчина. Шаг, другой — и он падает. Я тупо прохожу мимо него, мертвого,- мне все равно. Вхожу в свой подъезд, но подняться по лестнице не могу. Тогда беру двумя руками одну ногу и ставлю на ступеньку, а затем вторую — на следующую ступеньку...»
«Когда нянечка начала меня раздевать..., она ужаснулась: вшей у меня было больше, чем волос. Из-за холода шапку я не снимала полгода. Вода была в виде льда, поэтому помыть голову я не могла...»
«В блокаду я ходила в детский сад на Каменном острове. Однажды поступил умирающий от голода младенец. Чтобы его спасти, мы заворачивали в марлю кусочек хлеба, получалась соска, и так кормили его. Помню постоянный голод и бомбежки. Один из ребят открыл другу свою заветную мечту: бочка с супом. Из 35 детей нас осталось 11...»
В сборнике свидетельства трехсот очевидцев жесточайшей осады Северной столицы. На сайте blokade. net, инициированном Межгосударственной телерадиокомпанией «Мир», из которого родилась книга, их свыше тысячи, и письма продолжают приходить. Так что будет продолжение.
Д. Быков (При участии В. Жаровой) .
«Сигналы».
М.: Эксмо, 2013
У Дмитрия Быкова бывали сюжеты и позанимательнее, но не писать он не может. Простаивающий Быков похож на упавший самолет. На этот раз «поэта-гражданина» вдохновила именно история с пропавшим самолетом Ан-2. Отталкиваясь от тех драматичных событий, он отправил пятерых чудаковатых героев на Урал в «поход как странствие по наиболее вероятным путям российского будущего».
По сюжету группа во главе с аудиолюбителем, услышавшим поступающие неизвестно откуда сигналы, бредет, сама не зная, куда и зачем. Вокруг лежит великая евразийская пустота, в холмах и оврагах которой странникам видятся истории в духе антиутопии.
К примеру, в России, наводненной гастарбайтерами, вовсе не исключено крепостное право — тогда появится современный Дубровский, спасающий людей, которым нечего заложить за долги, кроме не принадлежащих им съемных квартир. А где-то, забросив ржавеющие заводы и вернувшись в первобытнообщинный строй, местные жители станут продавать мамонтов и даже шаманов туристам.
«Ничего уже нельзя было сделать — только ждать, пока все самоорганизуется», — мысль не новая, проговоренная и самим Дмитрием Львовичем 15 лет назад в романе «Оправдание», написанном, заметим, куда энергичнее.
Ф. Бегбедер
Конец света: первые итоги.
СПб.: Азбука, 2014.
Это гимн бумажной книге — хрупкой, подверженной возгоранию и проигравшей войну вкусов. Желчно и яростно критикующий современный мир, Бегбедер изо всех сил пытается ее защитить. Он выбрал 100 любимых, изданных с 1895-го по 2010- й книг, которые советует, пока не поздно, прочесть на бумаге. Список очень личностный, пристрастный — тем и интересен. Преобладают франко- и англоязычные авторы. Русских имен всего два: на 56-м месте стоит Михаил Булгаков с «Мастером и Маргаритой» — «масштабным полотном советского тоталитаризма» и одновременно гениально пересказанной новой версией Евангелия. А под номером 98 идет «истероидный романист» Виктор Пелевин («Generation «П»). Утешим соотечественников: Хемингуэй идет 91-м, Маркес — 78-м. Зато Франсуаза Саган — 19-й, Сименон — 14-м, а Уэльбек со своей «Платформой» вовсе 8-м, сразу после Сэлинджера. «Над пропастью во ржи» Бегбедер перечитывает чаще всего, чтобы вновь пережить это ощущение сладкой горечи, эту человечность, благость и легкую насмешку. Эффект от нестареющей волшебной книги не ослабевает, сколько ни читай...
Остается догадываться, на какое место в мировой литературе столетия поставили бы самого Бегбедера, допустим, те же Быков или Пелевин. Или, страшно сказать, Булгаков, живи он сегодня.
