Звездный дирижер Владимир Юровский, чей спектакль «Руслан и Людмила» на реконструированной исторической сцене Большого театра сейчас в центре внимания музыкальной Москвы, на днях явил еще одно доказательство своего высокого артистического уровня, буквально выручив Российский национальный оркестр в критической ситуации. Корреспондент «Труда» присутствовал на концерте коллектива, где дирижер заменил своего внезапно заболевшего коллегу Инго Метцмахера в труднейшей программе, увенчанной грандиозной Четвертой симфонией Шостаковича.

О болезни Метцмахера стало известно лишь за неделю до концерта. В программе стояли две Четвертые симфонии — Бетховена и Шостаковича. Юровский, несмотря на громадную занятость в Большом театре, взялся провести концерт — правда, заменив Бетховена на Шостаковича и Бриттена. Однако публика от этого скорее даже выиграла: если бетховенскую симфонию играют достаточно часто, то два предложенных Юровским сочинения — это музыкальные редкости. Первое — Пять фрагментов для симфонического оркестра Шостаковича — написано в середине 1930-х годов. Произведение интересно тем, что, с одной стороны, несет на себе явное влияние авангардного для того времени творчества австрийца Антона Веберна с его минимализмом форм и предельной экономией оркестровых красок. С другой — эти музыкальные эскизы, набросанные буквально одним-двумя штрихами, написаны именно шостаковичевским интонационным языком, крепко связанным с духовной атмосферой тогдашней России — индустриализирующейся, помнящей недавний нэп, вступающей в эпоху репрессий… Крайне любопытна и композиция «Русские похороны» Бенджамина Бриттена для медных духовых и ударных (1935). Тогда композитор увлекался идеями социализма и сочинил нечто вроде траурного марша на тему русской революционной песни «Вы жертвою пали». Звучит партитура чрезвычайно колоритно и театрально — вроде бы действительно траурно, но и чуть в гротесковом духе, столь характерном для творчества великого английского сочинителя.

Главным же акцентом программы стала гигантская Четвертая симфония Шостаковича. Это произведение не только трагического колорита, но и драматической судьбы: известно, что, доведя в 1936 году партитуру до генеральной репетиции, автор внезапно отменил премьеру. Как мы узнали много десятилетий спустя, это было сделано под влиянием разгромных статей в центральной печати «Сумбур вместе музыки» и «Балетная фальшь», направленных против оперы «Леди Макбет Мценского уезда» и балета «Светлый ручей». Существует предположение, что статьи эти (по крайней мере первую из них) надиктовал сам Сталин, который был на спектакле «Леди Макбет…» и в крайнем раздражении его покинул. Такая высшая немилость в те времена грозила композитору самыми серьезными карами, вплоть до физического уничтожения, и он предпочел не рисковать. От симфонии не сохранилось даже партитуры, но, к счастью, уцелели оркестровые партии, по которым друг и секретарь Шостаковича Левон Атовмян восстановил произведение, и публика, в числе которой был и Шостакович, впервые услышала Четвертую в 1961 году в исполнении оркестра под управлением Кирилла Кондрашина.

Юровский «собрал» грандиозную, длящуюся час партитуру всего за четыре репетиции. Для сравнения: в свое время такому мастеру, как Геннадий Рождественский, для этого понадобилось восемь репетиций. «Конечно, я бы не взялся это делать, если бы речь шла о другом оркестре, а не о Российском национальном», — признался потом дирижер корреспонденту «Труда». Исполнители передали размах шостаковичевского музыкального полотна и его многокрасочность, включающую и трагический пафос, и скорбную медитацию, и калейдоскопически мелькающие карнавальные образы, придающие музыке театральность. Техническая команда Зала имени Чайковского неожиданно добавила к этому еще один, незапланированный «театральный эффект»: во время исполнения финальной третьей части симфонии внезапно на несколько секунд погас свет. Оркестранты, естественно, остановились, но Юровский быстро мобилизовал их вновь, скомандовав: играем с такого-то такта…

«Вообще я бы использовал световые эффекты при исполнении Четвертой, — продолжил Юровский нашу беседу в артистической. — Вы заметили, над сценой Зала имени Чайковского сохранился советский герб? Так я бы специально приглушил в зале свет, а этот герб бы высветил, чтобы всем напомнить, при каком режиме Шостакович творил и каких драм ему это стоило».