В Большом театре впервые за много лет показали премьеру современной оперы. Корреспондент «Труда» побывал на концертном исполнении «Вишневого сада» Филиппа Фенелона по Чехову и оценил важность события.

Современная оперная музыка не звучала на этих подмостках очень давно. Всерьез — со времен «Мертвых душ» Родиона Щедрина, поставленных три десятилетия назад. Полоса потрясений, в которые вступила страна, вызвала перетряску ценностей, в ходе которой современное академическое музыкальное творчество почему-то перестало быть престижным и привлекательным для театра. Пять лет назад, правда, здесь пошли на риск и заказали «Детей Розенталя» петербургскому композитору Леониду Десятникову, и даже проявили немалую настойчивость в осуществлении этого проекта, неожиданно раздражившего часть политической элиты страны (в том числе теперешнего главу Росмолодежи, а тогда — лидера «Идущих вместе» Василия Якеменко, сделавшего себе на той кампании травли оперы пиар). Но «Розенталь» по музыкальному языку был довольно традиционен — Десятников известен прежде всего как мастер стилизации и прикладной музыки. Да и особенно удачной судьбу этой оперы не назовешь: после первых аншлагов, вызванных в немалой степени все тем же политическим скандалом, посещаемость спектакля упала, чему способствовали невнятная режиссура Эймунтаса Някрошюса и страшно перегруженная сценография его сына Мариуса.

На этом фоне опера Филиппа Фенелона — настоящий прорыв. Она написана по заказу Парижской национальной оперы, однако право мировой премьеры уступлено Большому театру, в копродукции с которым подготовлено первое исполнение. Автор музыки — один из авторитетных композиторов Франции, чье творчество развивается в мейнстримовом музыкальном русле, с одной стороны определенном немецкими экспрессионистами, с другой — Прокофьевым и Шостаковичем, а также русскими композиторами второй половины ХХ века, прежде всего таким мастером, как Эдисон Денисов. Который, кстати, подолгу жил в Париже и писал на французские сюжеты: ситуация, вполне симметричная нынешней, приведшей к появлению «Вишневого сада» француза Фенелона.

Похоже, это первая в истории опера, написанная серьезным композитором на сюжет знаменитой чеховской пьесы. Чехова — по крайней мере «большой тройки» его пьес — русские оперные композиторы побаиваются. Вот балет — пожалуйста (сразу вспоминается «Чайка» Щедрина). А в опере надо что-то делать с чеховским текстом — у кого поднимется рука его кроить и резать? Впрочем, разговор о либретто чуть отложим, а пока скажем, что пресса перед премьерой сильно преувеличила авангардизм фенелоновского стиля. Судя по интонациям анонсных публикаций, можно было ждать радикальных экспериментов в духе Булеза или Штокхаузена, но оказалось, что перед нами — очень добротная, богатая оркестровой полифонией, живо пульсирующая партитура. Достаточно академичная, но вовсе не стилизованная насильственно «а-ля рюс». Хотя та интонационная естественность, с которой вокальные партии и оплетающий их оркестр сочетаются с русским текстом либретто, сделала бы честь и высококлассному русскому композитору. В этом контексте мелькнувшие пару раз полуцитаты-полунамеки на темы Чайковского, старшего современника Чехова, показались даже не столь уж нужными — в музыке и без того читается чеховская атмосфера с ее характерным сомнамбулическим трагизмом.

Отдельная удача — либретто Алексея Парина, который далеко не первый раз берется за написание оперных текстов. Чутье критика, музыкального продюсера и поэта подсказало ему, что в такой музыке, какую пишет Фенелон, естественнее будет не буквалистское воспроизведение чеховского действия, а некий его поэтический экстракт. Проявив изрядное мастерство, Парин решился-таки на тонкую хирургическую операцию: скомпоновал-срастил из множества фрагментов пьесы 12 монологов-портретов героев, которые стали 12 картинами: «Истерика Любы», «Шампанское Яши», «Бильярд Лени» и т. д. Правда, характер некоторых героев по сравнению с Чеховым показался чуть иным — допустим, Леонид в опере прямолинейнее и циничнее, чем в пьесе. А некоторые из персонажей — например, Епиходов или Симеонов-Пищик — вовсе не попали на оперную сцену, и это была просьба композитора: в таком опоэтизированном «Вишневом саде» комическая составляющая, представленная этими героями, оказалась ему не нужна.

В такой форме оперы таилась одна опасность — по сути она могла превратиться в череду длинных соло, лишенную драматургического нерва. Здесь надо оценить еще одну идею Парина — серию хоров-интерлюдий между картинами, для чего либреттист выбрал несколько прекрасных стихотворений Полонского, Бунина и других авторов, которые тем или иным ассоциативным крючочком цеплялись за чеховский текст (например, образ вишни за окном в «Колокольчике» Полонского). Эти хоры до известной степени внесли контраст, хотя, пожалуй, ощущение драматургической монотонии все же не сняли до конца. Как не снял его второй оркестр на сцене — по идее его помещение сюда могло стать эффектным сценическим ходом, но почему-то этот коллектив 99 процентов времени просидел в статистах, вступив раза четыре на пару тактов.

А вот в игре основного оркестра, управляемого молодым итальянским маэстро Тито Чеккерини, почудилось слишком много незапланированной композитором звуковой крошки. И это наблюдение отчасти подтвердила беседа с композитором, деликатно, но определенно высказавшим недовольство слабой дисциплиной оркестрантов (см. ниже текст интервью). Сам же дирижер в этой недисциплинированности, похоже, мало виноват. Просто таковы порядки Большого театра, что личный состав оркестра от репетиции к репетиции сильно меняется (помните, как 5 лет назад довели этой текучкой до белого каления Ростроповича — до той степени, что музыкант отказался от последнего в своей жизни проекта в Большом театре, оперы «Война и мир», продирижировать которой так мечтал). О том, что Чеккерини на самом деле дирижер крепкий, говорит выстроенность вокального ансамбля, где все исполнители предстали достойно — и драматическое сопрано Анастасия Москвина в образе мятущейся Любы, и обладательница чудного колоратурного сопрано Ульяна Алексюк в роли инфантильной Ани, и баритон Дмитрий Варгин в партии нового хозяина жизни Лопахина…

Правда, главная овация досталась не им, а исполнительнице роли Фирса Ксении Вязниковой. Спору нет, отличная певица (меццо-сопрано) и с партией справилась, и свой монолог-сцену «Мемуары Фирса» выстроила с большим драматическим мастерством. Но, боюсь, это поручение мужской роли женщине относится как раз не к самым органичным находкам композитора. Понятно: Фирс — старик, и голосок у него, скорее всего, должен быть высоким и надтреснутым. Но в спетой добротным академическим вокалом партии как раз этой трещинки и не было. Вместо ощущения правды возникло ощущение курьеза, на который публика повелась охотнее, чем на все реальные достоинства этой мастерской партитуры.

О дальнейшей судьбе произведения, пока представленного в концертном варианте, известно немногое. Фенелон лишь обещает, что в 2011 году оперу поставят во Франции, а в 2012-м можно ожидать российской постановки. Но ни режиссера, ни кого-либо еще из постановочной команды он не назвал.

Филипп Фенелон: «Если бы я сам ставил „Вишневый сад“, то заговорил бы по-русски»

В антракте корреспонденту «Труда» удалось попасть за кулисы. Там на несколько его вопросов ответил композитор.

— В какой степени вы знаете и, может быть, ориентировались на творчество современных русских композиторов — таких как Эдисон Денисов, Родион Щедрин?

— Я с их творчеством знаком — больше с произведениями Денисова, чем Щедрина. Но что касается стилистических влияний, об этом композитору всегда сложно говорить. Могу только сказать, что сам себя ощущаю в вопросах стиля очень свободно: в сознании происходит наложение разной музыки, смешение стилей. Не считаю себя привязанным к какому-то одному стилю, тем более личному стилю какого-либо композитора.

— Но, может быть, есть симпатия к творчеству кого-то из ваших коллег?

— Это зависит от того, какой сегодня день, каково мое расположение духа и моей русской души. (Смеется.) Можно сказать, что меня интересует все и ничего.

— Вы хотели передать в музыке только русский сюжет или также русскую интонацию?

— По поводу сюжета — написанная опера в известной степени и есть мое воспоминание о русском сюжете. А также моя дань уважения к русской музыке — здесь можно назвать имена и Чайковского, и Мусоргского, и Шостаковича и припомнить народную музыку. Но ни в коем случае нельзя говорить, что именно эта музыка определяет мое понимание этого сюжета.

— Вы знакомы с русским языком?

— Я его понимаю, потому что учил болгарский и говорю на нем. Читаю по-русски свободно. Если бы сам ставил здесь «Вишневый сад», я бы заговорил по-русски.

— Лиха беда начало. Не последний проект, надеемся.

— Господин Иксанов (генеральный директор Большого театра. — «Труд») сказал то же самое.

— Как вам работалось с труппой Большого театра?

— Это было хорошо, но, мне кажется, если бы было время, нужно было бы реогранизовать саму манеру и процесс работы. В чем, например, была большая трудность: мы не всегда видели в оркестре тех же самых музыкантов, которые были на предыдущей репетиции. А на следующей репетиции состав опять менялся…