Лента «Завтра» посвящена российской арт-группе «Война», за чьи анархистские акции одни наши государственные органы присуждали ее членам художественные премии, другие сажали под стражу. Главным героем выбран маленький сын Олега Воротникова и Натальи Сокол, которого они таскают на свои акции и награждают с младенчества бурным социальным опытом. Грязев — бывший фигурист, ныне автор трех фильмов (его дебют «Саня и Воробей» объехал все знаменитые фестивали документального кино) — признался «Труду», что снял и смонтировал горячий материал без популизма и тенденциозности.

— В фильме целиком снята только акция «Х… в плену у ФСБ», остальные — фрагментарно. Очевидно, что ты не ставил перед собой так называемых просветительских, тем более пропагандистских задач.

— Пропагандистское кино я никогда не буду делать.

— Много осталось материала?

— Сделан фильм, все остальное уничтожено. Я снимал подготовку разных акций, но не все они были доведены до реализации, поэтому такой материал оказался не нужен. Могу честно сказать: некоторые эпизоды происходили на самом деле абсолютно иначе. Это мое восприятие, монтаж и моя хронология. Когда кадр в питерской квартире склеивается с кадром квартиры в Москве, где герои обсуждают вроде бы одну тему или акцию, тогда возникает новая реальность, отличная от настоящей. Здесь есть художественный вымысел. За ребятами очень часто следили. Но на видео это не интересно смотреть, особенно если снято одной камерой. Это все из области хроники, а не кино. Если снимаешь документально, то для быстрого восприятия фильм должен быть сжатым. А сжатость предполагает вымысел. Кстати, за мной тоже была слежка. У меня есть видео, как за мной топали двое, и во дворе моего дома стояла их машина. Жена гуляла с ребенком, за ней ходили какие-то люди. Это незаконно. Что я, преступник? Почему мой телефон прослушивался? Кто дал указания? Откуда на слежку деньги? Чьи это налоги?

— Твои герои, должно быть, разочарованы фильмом. Ты подчеркиваешь их человечность, благородство, как, например, в эпизоде с пьяным мужичком, у которого случился на улице сердечный приступ, и они вызвали неотложку. Антиэкстремистские службы могут успокоиться.

— Кто-то из группы, конечно, надеялся на пропаганду анархизма. Но для меня тут важен был другой смысл. Я хотел показать, что это безобидные дети, играющие в песочнице. Но за эту песочницу они получают сроки. Как террористы, убийцы, серийные маньяки.

— Ты, кажется, сам монтировал их видео «Х… в плену ФСБ»?

А. Г. Да, и ролик был выложен в сети с чьей-то припиской: «Монтаж великого режиссера-документалиста Андрея Грязева». Я попросил убрать надпись, но первую неделю она висела. Кстати, до сих пор на перезавешенном ролике встречается такая приписка.

— Их протесты не похожи на акцию «Оккупируем Уолл-стрит». Твои герои не бунтуют против финансистов, банков, олигархов. Не хотят или не могут переделать мир.

— Они создали свой отдельный мир для Каспера (так зовут сына участников группы «Война». — «Труд»). Они показали пример: если хотите создать мир, в котором вам удобно жить, — живите. Не хотите работать, не хватает вам времени на ребенка, на творчество, — не работайте. Нет еды — украдите.

— Воровство — это протест против коррупционной системы?

— Нет. Просто воровской кодекс.

— Ты разделяешь их идеи?

— Да. Но не ворую. Я снимаю. Люблю своих персонажей, что бы они ни делали. Доходило до смешного: я же всегда с камерой ходил. Захожу в магазин и снимаю. Иногда охранники просили камеру убрать. Начинался диалог, во время которого ребята могли вынести все. Я даже говорил: на хрена я вам нужен как кинематографист, я просто помогаю вам красть. Но ведь они воруют не в частных лавочках или у бедной бабушки на улице. Это большие магазины, которые зарабатывают на потребителях. Что самое интересное: сколько бы кто ни воровал, всегда десять процентов продуктов просрочены. Одна из трех бутылок пива обязательно пережила срок годности. И люди тратят на это свои заработанные деньги. Обман со всех сторон. Так что обмануть обманщика или обворовать вора не считается преступлением.

— Значит, нет этических запретов?

— пор этики и эстетики идет постоянно. Раньше нельзя было перевернуть на улице машину и ничего за это не получить. А теперь своей акцией «Дворцовый переворот» ребята доказали, что можно. Мой фильм был уже закончен, и вот за пятнадцать минут до Нового 2012 года они провели акцию — сожгли автозак. Что это? Художественный жест? По-моему, обычное хулиганство и криминал. Потому что нет формы. Например, если б это снимал я, то придумал бы какую-нибудь историю, рамку, то есть это был бы гипотетический кадр из моего фильма.

— Получается, твой режиссерский ход в фильме превращает их протестные порывы в художественное высказывание. Иначе это просто анархизм.

— И отрицание денег. Деньги им вообще не нужны. Когда они получили премию «Инновация», то все полностью отдали правозащитной организации «Агора».

— Ты свой фильм тоже снял за копейки.

— За 70 000 рублей, которые потратил на билеты из Москвы в Питер. И всё. Техника стала такой компактной, что каждый может снимать всё везде. Но для меня в данном случае был важнее другой вызов: возможно ли одному, без денег, на единственную камеру снять фильм, который покажут на фестивале класса «А»? Что там отбирают? Фильмы с большим бюджетом? Красивые картинки? Громкие имена? У меня был исключительно спортивный интерес.