Уже более десяти лет традиции, по которой Московская филармония дает на старте года новую программу пианистки Екатерины Мечетиной. Счастливая идея соединила в себе блистательность формы и глубину содержания, присущие искусству этой исполнительницы. По сути Екатерина задает настройку тому, что определит интонацию главного музыкального дома столицы на много месяцев вперед. В 2023 году это, бесспорно, творчество Сергея Васильевича Рахманинова, которому был посвящен концертный вечер 8 января в Зале имени Чайковского.
Дело не только в том, что 1 апреля мы отметим 150-летие со дня рождения великого русского композитора. В одной из наших бесед с Екатериной я услышал: «Ведь это миссия святого – взять на себя боль страны и так переплавить ее в тигле своей души, чтобы это почувствовал весь мир. Нисколько не принижаю других великих. Чайковский бывает и более откровенным в своих музыкальных исповедях. Но когда слушаю Рахманинова, понимаю – мне не просто играют изумительно красивую, благородную музыку, но – учат быть человеком. В этом отношении могу сравнить его только с Толстым… Есть еще одно драгоценное качество у музыки Сергея Васильевича: про все, что он объясняет в человеке, нельзя сказать в отрыве от прилагательного «русский». Он, безусловно, художник общечеловеческого значения. Но композитор именно русский, говорящий нам, кто мы есть. Раскрывающий это всем своим послушанием, данным ему жизнью: потерять Родину, но, страдая от полной невозможности воссоединения, навсегда сохранить ее в сердце».
Сегодня это «рахманиновское» чувство пришло к очень многим из нас. Не обязательно к находящимся в разлуке со страной, но и к тем, кто не помышлял об отъезде (а это, к счастью, громадное большинство), но не может не задумываться над происходящими в мире переменами. И вот тут возможность свериться с Сергеем Васильевичем поистине драгоценна. Скажу больше: в том, что 2023 год, который наверняка станет для России непростым, оказался и годом Рахманинова, трудно не увидеть знак судьбы.
Но что взять из огромного объема рахманиновского творчества для такого концерта-зачина, какой задумала Мечетина?
Ее выбор точен. Это одиннадцать прелюдий совсем еще молодого, но уже вполне явившего мощь композитора, которые в силу самого жанра «предыгры» (буквальный перевод слова «прелюдия») и, конечно, пророческого дара, присущего гению, стали одиннадцатью прозрениями в грандиозный и драматический разворот его собственной жизни и жизни Отечества.
Собственно, такова уже первая из сыгранных прелюдий – до-диез минорная, написанная в 19 лет, но по ней вполне можно судить о том, кем станет Рахманинов через десять, двадцать, сорок лет. Символично, что ее, среди прочих восторженных слушателей, успел оценить Чайковский – и тем самым как бы заглянуть в будущее русской музыки, да и самой России. А мы, слушая в исполнении Екатерины этот роковой гул басов, грозный град аккордов, прорывающийся сквозь их шквал героико-трагический марш и наконец скорбно гаснущие отзвуки начального «набата» – оцениваем точность картины и прогноза.
Затем последовали 10 прелюдий опус 23. Они написаны десятилетие спустя автором, уже узнавшим не только цену первым головокружительным удачам, но и кризисам, и их преодолению. Конечно, здесь развивается то, что уже открыто композитором. Так, он замечательно слышит «ветер жизни» – вновь тревожный, как в до минорной или ми-бемоль минорной прелюдиях, тихо-печальный, как в колеблющихся, будто осенний камыш, фигурах фона фа-диез минорной прелюдии, упругий весенний, как в ликующей си-бемоль мажорной (только Екатерине в ней, может быть, стоило чуть меньше напирать на темп, зато больше следовать рахманиновскому указанию Maestoso, т.е. «величественно»)… Другой «лейтмотив», тоже проистекающий из до-диез минорной прелюдии – шаг, часто переходящий в пляс: остро и иронично акцентированная ре минорная (тут Екатерина очень точно следовала авторской ремарке Tempo di minuetto), маршеподобная соль минорная (а вот здесь, пожалуй, снова стоило бы сдержать движение, чтобы фразы освободились от излишней торопливости и обрели мужественную мощь, подразумеваемую указанием Alla marcia).
Но появилось в 23-м опусе и нечто новое, наработанное Сергеем Васильевичем за десять лет: умение тонким плетением звуковой ткани создать волшебный, эмоционально окрашенный пейзаж, как в середине той же соль минорной прелюдии (ее явно написала та же рука, что и вторую «истомную» часть Второго концерта) или в стремительной ля-бемоль мажорной, у Екатерины превратившейся в подобие вальса бабочек или стрекоз над водой. А главное приобретение – Рахманинов стал тем непревзойденным мастером мелодии, который вскоре подарит нам ее самые могучие всплески в Третьем концерте и Второй симфонии, но уже здесь, в ре мажорной и соль-бемоль мажорной прелюдиях, ее парение в окружении хора подголосков восхищает пианистку и нас.
Второе отделение напомнило о двуединой направленности творчества Рахманинова – равной феноменальности Сергея Васильевича в сочинении и в фортепианной игре. Екатерина построила эту часть вечера на рахманиновских обработках музыки знаменитых предшественников и его собственной, приспособляемой Сергеем Васильевичем для сольных фортепианных выступлений.
Право, не знаю, в какой из половин программы от исполнительницы потребовалось больше сил, эмоциональной отдачи, откровенности. С бриллиантовой точностью уложить «Полет шмеля» Римского-Корсакова в 60 секунд (знаменитый консерваторский критерий настоящего мастера скоростной игры) или с положенной лихостью выдать «Гопак» Мусоргского вкупе с «Менуэтом» Бизе – уже достойно восхищения. Но нужно же еще дать слушателю почувствовать тонкий баланс стилей, в котором транскриптор порой отступал на позицию «почти что обыкновенного интерпретатора», как в Скерцо из «Сна в летнюю ночь» Мендельсона, где Сергей Васильевич, так сказать, почтительно снял шляпу перед замечательным композитором и легендарным виртуозом прошлого. Но порой он смело накладывал собственные краски, и это давало самые разные результаты. Иногда – восторгало органичностью, как в обработке Ми мажорной скрипичной партиты Баха, вдруг зазвучавшей обертонами Третьего рахманиновского концерта, притом сохранившей всю свою барочную мощь. Но иногда, как в шубертовском «Куда?», заставляло удивленно спрашивать – а «куда» за всеми этими модерновыми гармоническими вуалями девался бедняга Франц?
.jpg)
Год Рахманинова в Московской филармонии открыт
Екатерина честно, ничего не утаив, развернула перед слушателями панораму рахманиновской субъективности. Впрочем, предоставив Сергею Васильевичу полную возможность оправдаться такими шедеврами, как импрессионистически-тонкие переложения его собственных романсов «Маргаритки» и «Сирень». Как вполне аутентичные по куражу вальсы его друга, скрипача-композитора Фрица Крейслера и пришедшийся им в тон бис – Полька WR (обработка пьески немца Франца Бера «Смеющийся голубок», которую любил отец Сергея Васильевича, отсюда инициалы в заглавии). Как, наконец, совершенно неаутентичная в рахманиновской передаче Колыбельная Чайковского – Петр Ильич ни в коем случае не написал бы таких блюзовых гармоний, но в их американской тоске с беспощадной точностью отразилась вся гроздь понесенных Сергеем Васильевичем утрат: никогда уже не будет рядом горячо любимого Чайковского, безвозвратно ушла молодость, и на саму родную землю Рахманинову больше не ступить.
