Труд: "БОРИС МОЖАЕВ ЛЮБИЛ НАШ СТАРЫЙ ХУТОР"

Главная Жизнь 01:01 12 Сентября 2000 171

"БОРИС МОЖАЕВ ЛЮБИЛ НАШ СТАРЫЙ ХУТОР"

Воспоминания Милды Шноре наговорены на диктофон и подготовлены к печати Инной Борисовой, которая свидетельствует: "Она с трудом согласилась говорить. Она вообще впервые говорила о себе - ей это казалось странно и неловко. И все время плакала".Милда родила

Напечатать

Моя приятельница Ольга Лисовска училась в Литинституте и как-то позвала меня послушать песни Булата Окуджавы. Это было весной 1962 года. Мы сидели у ее друзей, в общежитии Литинститута, слушали записи, и неожиданно к нам заглянул Владимир Сапожников с Высших литературных курсов, а потом он поймал в коридоре Бориса и его позвал. Борис шел в душ, полотенце через плечо, в клетчатой рубашке. Он извинился, сказал, что сейчас вернется, и пришел потом, уже припомаженный.
Был стол накрыт, простой, как в те годы. Я сама в беседу никогда не вступала, предпочитала слушать, что говорят, но Борис умел втянуть в разговор. Я сама потом удивлялась, а он смеялся, что я такая разговорчивая была.
А потом - Союз писателей, я работала там в Национальной комиссии консультантом, и Борис все как бы случайно оказывался в этом районе и заходил раз-другой. Я тогда недавно получила комнату от Союза. Друзья требовали отметить мои именины и новоселье, и Борис тоже: возьмите меня с собой. Его посылали в какую-то командировку, в Иваново, и он вернулся на несколько дней раньше, чтобы успеть на мои именины...
Наш первый с Борисом приезд в мой родительский дом на хуторе Уки был в конце марта 1963 года. Борис очень и очень любил наш старый, неизвестно когда построенный дом. Ему больше ста лет. Возможно, и больше ста пятидесяти. Строился он в два приема. Первая половина не маленькая - четыре довольно большие комнаты, кухня, большая прихожая и веранда. У деда была большая семья - три сына и три дочери, и он решил пристроить к старому дому еще две большие комнаты (эти комнаты так и числились за мной все долгие годы моего отсутствия, и они были чистые, их было легче отремонтировать, что Борис и сделал сам, в первое же лето, еще до рождения дочки).
Дом был в жутком состоянии - хозяйственная пристройка перед домом совсем развалилась и вся насквозь просматривалась; со стороны моря верандочка просто перестала существовать, торчали пустые изломанные окна, и вся земля - в битом стекле, крыша верандочки обвалилась, и на чердак "вход" был свободен. Внутри дома все было закоптелое, черным-черно. Оставленные за мной две комнаты были по-прежнему закрыты на ключ. Там тоже местами обвалилась штукатурка и обои отвалились, но не было копоти. В них было очень сыро и холодно. Мы стали топить, и пошел жуткий угар. Долго проветривали и топили, и все равно чуть не угорели, проснулись с ужасной головной болью и тошнотой. И этой ночью, 26 марта, моя девочка впервые шевельнулась и родилась 10 августа.
Борис успокаивал, что все еще поправимо. Поначалу он сам занимался ремонтом. Летом отремонтировал мои две комнаты, потом нашли рабочих, чтобы ремонтировать другой конец дома, договорились с ними. Они пришли, развалили печь, повыкидывали в окно кирпичи. Борис, договорившись с ними, отвез меня в Ригу рожать, а сам уехал в Свердловск. Когда я вернулась с девочкой на хутор, забавно было получать телеграммы: "Продолжай ремонт". Никто из печников больше не появлялся, после того как они "застолбили" участок. Каково же было удивление Бориса, когда он вернулся и увидел, что ремонтники больше не приходили. Он говорил, что никак не ожидал, что в Латвии мастера могут быть такими же необязательными, как в России.
Ремонтом мы потом еще долго занимались, каждый год что-нибудь делали. Веранду построили, какие-то комнаты ремонтировали. Привели дом в такое состояние, что с 1968 года с нами туда каждый год приезжали московские друзья с семьями. Борису там хорошо работалось. "Кузькина" он написал на верандочке за 21 день. Там же были написаны и "Булкин", и "Полтора квадратных метра", большинство рассказов.
Борис очень много делал по дому, сажал новые фруктовые деревья, вскопал "целину" для всякой зелени, и вообще мы к концу лета переходили на "подножный" корм. Мои домашние не ходили по грибы, считалось, что у нас не те леса, а Борис обожал это занятие. Он всегда приносил по корзине плюс еще целлофановый пакет, который всегда был в кармане или в машине. У него был настолько опытный глаз, что он мог по дороге где-то вдруг остановить машину, нащупать целлофановый пакет, сказать: "Ты посиди тут немножко", - вылезти из машины, перепрыгнуть через канаву и... минут через пятнадцать-двадцать он возвращался улыбающийся, довольный и демонстрировал, каких красавцев нашел. Иногда рассказывал, как эти грибы спасали их голодную ораву, когда отца забрали.
Я очень благодарна Борису за то, что он сразу занялся памятником на кладбище. Много лет у меня там ничего не было, а он при всей нашей бедности сразу заказал. Еще я ему благодарна за то, что в первые семь лет, когда мы туда ездили, пока у нас не было машины и приходилось на велосипеде ездить во все магазины (минимум за пять километров), он по утрам, уезжая, обязательно говорил: "Нарежь цветы, я отвезу на кладбище". Мне иногда казалось, что, может быть, оттого, что он не знал могилы своего отца, не мог отнести туда цветы и родительский дом у него сгорел, он так трогательно относился к моим.
Удивительна была способность Бориса знакомиться с людьми. Ему все и все было интересно. Особенно он любил стариков. И они любили его, потому что встречали в нем участие и понимание. Всякий раз, как он возвращался из какой-нибудь поездки (первые 6-7 лет на велосипеде (!) он исколесил всю округу), он непременно привозил какую-нибудь историю.
Интересно было, как менялось отношение местных к нам и особенно к Борису. Это деревня, и, конечно, там неодобрительно отнеслись к тому, что я после всего, что случилось дома, уехала в Россию, в Москву. С предубеждением отнеслись и к тому, что я вышла замуж за русского. Потом отношение менялось буквально с каждым годом. Помню, соседка, которая больше всего меня осуждала, вдруг как-то выбегает на дорогу, несет красивые помидоры из своей теплицы и баночку сметаны: "Сделаешь Борису..."
По соседству жил старый, почти слепой капитан дальнего плавания - мы ходили к ним, когда надо было куда-то позвонить. Борису было интересно с ним - он много повидал за свою жизнь, но и ему было интересно от Бориса узнавать о жизни в России, о его поездках. Когда появилась машина, они, услышав, что он поехал куда-то, буквально ловили его на обратном пути, чтобы зазвать к себе поговорить. На другом хуторе жил вернувшийся из Сибири сосед, который тоже всегда старался поймать Бориса на дороге, чтобы поговорить. Борис со стариками все обсуждал, узнавал, какие урожаи снимали в то время, когда еще сами были хозяевами, какие снимает теперь совхоз, еще в сороковых, послевоенных, занявший как-то второе место в Союзе! Дома переживал - как же так можно: тут земли гораздо хуже, чем в России, а урожаи гораздо выше - переживал за своих земляков, которых отучили в полную силу работать. Переживал, когда узнал, что сносят остатки имения на берегу пруда, в котором когда-то останавливался Мюнхгаузен. Все возмущался: отремонтировать бы и экскурсантов водить! Переживал и возмущался, когда в Латвии с середины семидесятых все пошло вниз и вскоре мы уже брали с собой из Москвы кое-какие продукты. Говорил - осчастливили, оказали доверие и приравняли к России.
Борис с ходу стал говорить по-латышски. Какое новое слово узнает, тут же применяет. За столом и даже в магазине все изъяснялся по-латышски.
Люди, с которыми он встречался, хорошо к нему относились. Заведующий местным магазином мог сам предложить ему поступивший в продажу приемник "Спидола", принимавший на коротких волнах. У Бориса не оказалось денег с собой, так тот сказал: "Ничего, привезете в понедельник". В другой раз мог предупредить, что утром привезли свежее мясо, не нужно ли? И вынести завернутый отличный окорок. Борис был знаком и с председателями ближайших колхозов, с директором совхоза, знал их трудности, знал, какие урожаи.
Когда уже дом был более или менее отремонтирован, у Бориса появился свой "кабинет". В старой части дома он содрал потолочные доски с громадных балок. Поскольку Борис по специальности инженер-строитель, он знал, чем надо эти балки обработать, и знал, чем их покрыть, чтобы они смотрелись естественно. В то время он уже нанимал мастеров. Еще он сделал там камин. Это стало самым любимым местом в доме, но допускались сюда только самые-самые...
* Полностью мемуары вы сможете прочесть в 10-м номере журнала "Дружба народов".

Напечатать

Жизнь 00:05 / 24 Апреля 2026 13041

Миллионерша из трущоб

Автор этой статье на собственном опыте убедилась, как утомительно быть богатой

Надежда Арабкина, спецкор «Труда»

Труд

Я открыла меню и крепко задумалась, стала считать нули. Так и есть, даже обычный капучино здесь тянет на 400 рублей. Вздохнув, заказала. А что делать, если деловую встречу мне назначили в одном из самых...