Неистовый Александр Проханов написал роман «Крым», где не столько ратует по давней привычке за великое евразийское пространство, державность и русский космизм, сколько стремится исследовать природу человека. Чем не повод поговорить с автором — да еще на фоне грозных событий?
— Вообще-то это философская притча с политическим подтекстом. Я поместил человеческую душу в ультрасовременное тело и в раскаленную российскую реальность. Наша душа, повинуясь константам, заложенным в нее при творении, проходит странную синусоиду: рождаясь безгрешной и чистой, по мере роста она вбирает в себя все земные грехи — от честолюбия и властолюбия до сластолюбия и кичливости. И когда вершина греховности достигнута, порок обрушивает судьбу человека и судьбу государства, у которого точно такая же синусоида: сначала оно всесильно, а потом ниспадает в зияющую гибельную дыру. Но таинственные силы не раз помогали русской душе не испепелиться, восстать из праха. Преображенная, она опять устремляется к новому обожанию мира, принесшему ей невероятные страдания и породившему воскрешение. Таков закон души. Еще книга Иова говорила об этом.
— История с Крымом — образец такого воскрешения?
— Крым в романе символизирует нечто чудесное, почти несбыточное. Это не аксеновский «остров», а горний Крым, обетованный, своего рода Небесный Иерусалим. Хотя мой герой не абстрактный гуманист, а могучий государственник, технократ, оборонщик, честолюбец, стремящийся к высшей власти. В момент приближения к ней судьба его опрокидывает, лишает не только дома, любимой женщины, карьеры и всего, что приобрел, но и дара речи. Господь вырывает у него язык, превращает в немого. И в этом состоянии он уже движется по другим, не свойственным ему дорогам, переживает откровения и внутреннее перерождение. Вот тут его будущее, неясное и неочерченное, прочитывается в петроглифе «Крым», выложенном каменными письменами. Это была мистическая вспышка.
— Тут у вас господство мистического символизма, но при этом вы весьма конкретно изображаете оборонную промышленность России. Не идеализируете ли вы ее? Уж больно там все у вас исправно работает...
— Что видел, то и описал. Как и мой герой, я ездил по ракетным предприятиям, шахтам, космодромам, по тем заводам, где мог увидеть новые танки, истребители, бомбардировщики, наблюдал спуски подводных лодок. В склепах, где ничего не происходит, мне было бы появляться тяжело. Хотелось понять, как рухнувший советский военно-промышленный комплекс сейчас хоть и медленно, но возрождается. Крым — это тоже результат возрождения нашей оборонной промышленности.
— Очень красочно описана у вас и сцена медвежьей охоты. Вы случаем не охотник?
— Я охотник за воспоминаниями. Двигаюсь по полям, лугам, рощам своей памяти, ловлю их в сачок, и они трепещут. Потом я их извлекаю и помещаю в свои романы. Когда-то действительно был оружейным охотником, потом стал охотиться на бабочек, а теперь уже и на них времени нет. Писатель, фантазер, мистик Проханов — это моллюск, помещенный в твердую перламутровую раковину публициста, хроникера и политика.
— А многие считают вас апологетом милитаризма и даже терроризма.
— Проханов-политолог — циник, изъедающий иронией самого себя, — это не более чем риза, скорлупа, уже изношенный к моим 76 годам камуфляж, под которым таится беззащитное существо. Но при этом я апологет народно-освободительных войн. А такая война стремится сбросить деспотию, тиранию, дать волю творчеству, красоте.
— В вашем романе у персонажей очень уж говорящие фамилии, прямо в духе русского классицизма: вице-премьер Лемехов, соблазнитель-идеолог Верхоустин, владелец нефтяных корпораций Братков, генерал ФСО Дробинник... Характеры прописаны так выпукло, что легко разгадать, кто под ними скрывается.- Нет ничего увлекательнее, чем писать с натуры. Откройте «Войну и мир» — там нет ни одного персонажа, который не имел бы прототипа. Герои Толстого абсолютно узнаваемы. Из-за чего поссорились Достоевский и Тургенев? Из-за того, что в образе писателя Кармазинова угадывались черты Ивана Сергеевича. Я в некоторых произведениях выводил себя самого. В «Теплоходе «Иосиф Бродский» ангел ведет Проханова через Большой Каменный мост. Все мои романы исторические. В романе «Время золотое» я описываю участников «болотной» и «антиболотной» истории. Как же не называть их? Я обычно пишу онлайн. Жду, когда историческая реальность сложится в какую-то целостность, и выуживаю из нее сюжеты. Когда писал роман «Око» про атомную станцию, он казался мне пресным — и вдруг через несколько дней возник Чернобыль. Я полетел туда, и в мой текст ворвались чернобыльские главы и куски.
— Как вести себя художнику в эпоху общественных бурь? Его роль должна быть миротворческой?
— О да. Самый миролюбивый, кроткий, милый певец — это Василий Верещагин (русский художник-баталист. — «Труд»). Он пел тишину, нежные березки, мостики через реку... Нужно смотреть правде в глаза, даже если она некрасива, как гора черепов. А не можешь — не суйся. Я и жертва, и палач одновременно. И пастор, и демон-искуситель. Идеологическая война — норма сегодняшнего мира, где происходит беспощадная схватка идеологий. И от того, кто победит в этой борьбе, будет зависеть жизнь на планете.
— А как насчет того, что вы соблазняете «малых сих», завораживаете аудиторию своими яркими речами и шаманскими заклинаниями?
— Если бы я спекулятивно занимался искушением, то не верил бы в ценности, которые проповедую. Они — моя сущность, я их выстрадал, вымолил, выплакал. Это ценности всего моего рода. Я не подыскиваю технологии обольщения. Просто мне удается само высказывание. Каждый человек — бесконечный носитель ценностей, но далеко не каждый может их обнаружить, тем более передать другому. Почему так — не знаю.
— Вы упорно пытаетесь соединить красных и белых?
— Их примиряет категория государства, те и другие за него сражались, хотя и за разные его модели. А либеральный проект ужасен тем, что не оставляет за русскими право называться народом. Ему говорят, что он, народ, — тупик, что русская история бессмысленна, вся уставлена плахами и виселицами, а русские князья, цари, вожди — дебилы и палачи.
— Верите в мирное разрешение ситуации на Украине?
— Никогда Порошенко не признает Новороссию, а Новороссия никогда себя не распустит. Слишком много там пролито крови, и государство уже состоялось, накопило большой запас энергии. Думаю, скоро мы увидим, как Новороссия совершит контрудар.
— Кто кроме нас признает Новороссию?
— Когда образовалась Советская республика, ее никто не признавал. А потом признали, и первой была Германия.
— Где место художника сегодня?
— На эшафоте, это самое удобное и самое естественное для него место. О чем сказал еще Александр Блок: «Но песня — песнью все пребудет / В толпе все кто-нибудь поет. / Вот голову его на блюде / Царю плясунья подает / Там он на эшафоте черном слагает голову свою; / Здесь именем клеймят позорным / Его стихи... И я пою...» Недавно вернулись из Донецка и Луганска писатель Сережа Шаргунов и мой сын Андрюша, и я тоже собираюсь поехать туда. Напишу роман «Убийство городов».
