Названия магистралей, улиц, площадей здесь на финском и шведском: дань официальному двуязычию и столетиям правления шведской короны. Многие указатели, инструкции, описания продублированы на вездесущем английском, а теперь все чаще и на русском - после нескольких лет экономических неурядиц и вызванных ими взаимных обид соседство с нами финны ощущают полнее, и жаловаться им на него не приходится. Сфера усиленного внедрения русского - торговля: реклама во всех ее бесчисленных ипостасях все чаще игнорирует второй государственный шведский и после объявления на финском сразу переходит на "великий и могучий". На нем говорят дикторы на вокзалах и в универмагах, продавцы в совсем крошечных магазинчиках и огромных супермаркетах, в библиотеках и банках. При всем при том нехватка знающего русский персонала очевидна во всех сферах бизнеса.
Но это "второе пришествие" русского, напрямую связанное с относительно недавним "открытием" Финляндии нашими туристами, вряд ли поможет разглядеть тот мощный, но, увы гораздо менее заметный глазу приезжего, скрывающийся за пеленой веков пласт культурного и духовного наследия, сыгравший значительную роль в становлении финской государственности.
Тому, кто побывал в Хельсинки, будет трудно поверить, но тут еще живы люди, которые говорят так: "Проходил я вчера по Владимирской и встретил N". Какая Владимирская? Наш путешественник, за пару часов вдоль и поперек истоптавший историческую часть столицы Суоми, может поклясться, что ему ни разу не встретилось и подобия названия, звучащего на славянский лад. А Владимирская - это та самая Калеванкату, что в самом центре. Так же, как Леннротинкату - Андреевская, Кауппиаскату - Купеческая, Алексантеринкату - Александровская...
На первый взгляд может показаться, что за таким чудачеством - ностальгическое упрямство какого-нибудь русскоязычного старика, помнящего еще Николая II, финскую революцию 1918 года, красный и белый террор, страшную своей национальной нетерпимостью полосу между двумя мировыми войнами и уж совсем отчаянную для осевших здесь "восточных соседей" годину "незнаменитой" советско-финляндской бойни 1939 года, и так и не сумевшего приспособиться к переменам. Но все обстоит несколько иначе. В 1863 году - заметим, в период вхождения Финляндии в Российскую империю на правах почти полной автономии (свои дензнаки и монетный двор, свои почтовые марки, своя таможня и акцизные сборы) - финский язык стал неофициальным, к русским названиям улиц прибавились финские, которые и остались после обретения страной независимости, хотя первые никто формально не отменял. Даже критически оценивающие 110-летнее российское правление финские историки согласны во мнении, что продолжение предшествовавшего российскому шведского господства не создало бы таких предпосылок для роста финского национального самосознания.
Хельсинки - "родной брат" Санкт-Петербурга: и тот, и другой состоялись как столицы государства и княжества по велению русских царей. Александр I распорядился главным городом Великого княжества Финляндского сделать провинциальный в ту пору Хельсинки, лишив этого статуса Турку, опасно близко расположенного к королевству "трех корон". Он же отдал приказ начать по тем временам грандиозное строительство. Воплотителем замыслов хозяина земли русской стал перебравшийся в Петербург немецкий архитектор Карл-Людвиг Энгель. Вот как описывает происходившие тогда волнующие перемены финский историк Матти Клинге: "По воле императора были проложены прямые, не в пример тогдашнему Стокгольму, широкие улицы. Началось создание ключевой в архитектонике города Сенатской площади. На этом месте теснились лачуги, громоздились скалы, между ними - болото. Лачуги снесли, гранитные валуны раздробили, болото осушили". Вскоре явились на свет доминирующий над городом величественный евангелическо-лютеранский Кафедральный собор - дань уважения господствующей здесь конфессии, своей архитектурой живо напоминающий петербургский Исаакий, здание университета и библиотеки при нем.
Напротив - сенат, чей Тронный зал композиционно схож с аналогичным в Таврическом дворце. Особую судьбу уготовила история еще одному творению градостроителя, также выполненному в духе русского классицизма, - двухэтажному дворцу генерал-губернатора. Во время гражданской войны здесь располагался штаб красных. С тех пор к особняку "прилипло", по известной аналогии, название Смольный, которое и сегодня в ходу, хотя официально это дом приемов Госсовета Финляндии.
Самым русским районом города, куда даже водят экскурсии, стал Катайянокка. Отсюда вид на город со стороны Финского залива открывает ансамбль Казарм морских экипажей - ныне финский МИД, повторяющий "строгий, стройный" вид классических портиков, желтых фасадов, "пропорций и симметрий форм", свойственных Петербургу. А рядом, на островах, построенная шведами, но без единого выстрела захваченная нашим флотом грозная морская крепость Свеаборг, по-фински Суоменлинна - "Балтийский Гибралтар", как величали ее современники. Тринадцатитысячный гарнизон твердыни снабжали русские купцы, не обладавшие тут никакими гражданскими правами в отличие от финских торговых людей в собственно России.
Несмотря на такой "зажим", русские негоцианты оставили в истории Финляндии неизгладимый след. На улице Булеварди всегда открыт для посетителей музей живописи, основанный русским купцом Николаем Петровичем Синебрюховым. Тем самым, что еще в 1818 году испросил высочайшего повеления на создание пивоварни в Свеаборге, первой и старейшей в Северной Европе: куда там датским Карлсбергу с Туборгом. На пожертвования Синебрюховых, Сергеевых, Бабулиных и других русских представителей этого сословия, составлявших, кстати, до 40 процентов местного купечества, был заложен и возведен православный Успенский собор, с которым связан полуанекдотический эпизод уже из наших дней. Приехавший в Хельсинки на встречу с М. Горбачевым президент США Р. Рейган, выйдя на балкон резиденции главы финского государства, тоже бывшего русского купеческого особняка, и узрев совсем рядом строгую кирпичную резьбу типично православного храма, со свойственной ему непосредственностью воскликнул: "О, да я уже, похоже, в Москве!", чем немало задел самолюбие хозяев...
Финляндия независима и самостоятельна вот уже почти век. К чести финских государственных мужей, здесь не принято делить историю на "хорошую" и "не очень". Рядом с вышеупомянутым президентским дворцом в самом сердце Хельсинки гордо расправил крыла бронзовый двуглавый орел - символ былой принадлежности страны к России. А совсем неподалеку сохранилась музей-квартира скрывавшегося тут В. Ленина, позже подписавшего документ об обретении Суоми суверенности и потому вошедшего в "пантеон" значимых для финнов исторических персонажей.
Источающий имперское величие памятник особо чтимому русскому царю Александру II, при котором финская самобытность обрела импульс к устойчивому развитию, находится в двух кварталах от советского подарка городу Хельсинки, выполненного в тяжеловесной эстетике позднего соцреализма. Это постоянное соседство с прошлым, уважительное и терпимое отношение к тому, что не может не вызывать противоречивых чувств, нисколько не помешали финнам стать тем, чем они являются: современным, динамичным, демократическим обществом. Как сказал об этом классик финской литературы Алексис Киви: "Минувшее - драгоценный подарок, данный нам, чтобы стать умнее, лучше, зрелее и совершеннее".
15:55
Как сберечь полмиллиарда
