Концерты Теодора Курентзиса – всегда больше, чем концерты. Не хочется употреблять избитое слово «концепция», но как его избежать, если всякий раз дирижер и его сподвижники предъявляют нам не просто программу, но взгляд из определенной точки художественного пространства на путь искусства вообще. Вот как сейчас, в конце мая в московском зале «Зарядье», где прозвучали два образца музыки из не очень далеко отстоящих друг от друга эпох, более того – образцы эти стилистически и интеллектуально тесно друг с другом связаны, и тем не менее они противоположны по самому стержневому свойству – видению их авторами своего места в мире. Речь о симфонической поэме Рихарда Штрауса «Смерть и просветление» и симфонии для солистов, хора и оркестра «Зима священная 1949 года» Леонида Десятникова.
Не буду спекулировать относительно разности художественного веса этих партитур – они не в равном положении уже потому, что исторический путь первой насчитывает более сотни лет и, думаю, тысячи интерпретаций, вторая же живет едва ли не вдесятеро меньше, а число ее исполнений вряд ли больше количества пальцев на обеих руках.
Тем не менее Курентзис объединил их вполне основательно. Потому что обе представляют собой попытку взгляда-итога – на путь творца, каким тот видится ему на закате жизни (такова программа поэмы Штрауса), и на путь страны (в случае Десятникова), а в конечном итоге опять-таки самого композитора, поскольку точка истории, давшая толчок его замыслу, практически совпадает с его собственным появлением на свет. А еще потому что – так уж сложилось – стилистика Рихарда Штрауса, Малера, вообще декаданса близка Леониду Аркадьевичу: поколенчески, как постмодернисту, и просто в силу индивидуального темперамента и вкуса.
Близка до такой степени, что первые секунды первого отделения я и полагал себя находящимся на «территории» Десятникова, лишь несколько тактов спустя, когда вступила флейта со знакомой штраусовской темой, поняв свою ошибку. Возможно, Курентзис сознательно «пошутил» здесь со слушательским восприятием: в программке сочинения перечислялись именно в такой последовательности – сначала Десятников, потом Штраус. Возможна, конечно, и просто техническая наладка, но даже она сработала на целостность программы.
Вряд ли стоит подробно описывать исполнение «Смерти и просветления» – музыка эта широко известна. Отмечу лишь, что кроме привычного для оркестра musicAeterna высочайшего технического качества игры музыкантам удается добиться почти речевой выразительности. Когда, например, гобой в начале поэмы о чем-то «спрашивает», и флейты ему «отвечают» что-то вроде растерянного: «Не знаем»… Или когда та же флейтовая тема звучит ну совершенно женской песней, но такой, что очевидно посвящена мужчине-герою. Или когда «хор» деревянных и струнных словно застывает в ступоре, пока мрачно отбивают свой заупокойным ритм литавры.
Десятников, как я уже сказал, в «Зиме священной» отталкивается от этой экспрессионистской штраусо-малеровской интонационной стихии. Но придает ей свой, ретроспективно-иронический оттенок – что связано с идеей произведения, о которой надо наконец сказать. Однажды на старой даче Леониду Аркадьевичу попался в руки советский сборник английских текстов для школьников издания 1949 году. Абсурдность этого basic soviet English, повествующего о счастье народа под руководством великого Сталина (а также, думаю, и факт, что сборник – почти в точности его, Десятникова, ровесник) – вот импульс сопоставить муляжную иконописность книжки и собственный культурный тезаурус композитора. От разности потенциалов родилась симфония, в названии которой автор иронизирует над лжесакральностью литературного источника, прибегая к ставшей идиоматической в искусстве последних ста лет формуле «Весна священная», но меняя в ней время года на более суровое и безнадежное.
Штраусо-малеровское – эта пародия на «Песни об умерших детях», притом с уклоном в северокорейскую солнечную идиотичность – составляет интонационную суть первой части Moscow Is Our Capital, где ослепительный «мажорище» трубной переклички сопровождается бешеным барабанным боем, предательски напоминающим эпизод нашествия из Седьмой симфонии Шостаковича. Женский говорок-рассказ Moscow Is Full Of Wonderful Things вызывает ассоциации с полупопсовыми мессами северо- и южноамериканских авторов ХХ века. Душещипательный рояль в духе махрового минимализма рубежа тысячелетий открывает часть From Chaikovsky’s Childhood, контрастируя с последующими «трагическими» тромбонами – этакой Шестой симфонией Петра Ильича в лайт-варианте. Наконец в части Sports Десятников позволяет себе окунуть весь этот словесный оптимистический абсурд в откровенную какофонию, коей тот на самом деле и достоин больше всего. Но все же заканчивает не этой жирной кляксой, а по-своему даже трепетным многоточием Three Wishes, где бравые лозунги I want to be a pilot… I want to be a soldier… or a sailor – and serve my native land вложены в уста робкого сопрано под аккомпанемент заикающихся деревянных духовых. Словно автор роняет сентиментальную слезу по поводу горькой судьбы, которая, знает он, ждет советский колосс на глиняных ногах, канувший в небытие. Ведь это, в конце концов, горестная история не какой-то там чужой державы, а его (и нашей!) собственной горячо любимой страны.
Здесь уместно добавить, что коннотация реквиема декларирована Десятниковым еще в самом начале, в Прологе, где хор и солисты распевают переведенную на английский фразу пушкинского Моцарта: «Слушай же, Сальери…» – правда, заменяя ожидаемое «мой Requiem» на «Зиму священную». Отсюда – цитата моцартовской «Лакримозы», которую потом, почему-то в части, описывающей «чудеса» сталинской Москвы, дополняет цитата из «Весны священной» Стравинского. В своем пояснении Десятников честно (или кокетливо?) говорит, что сам не знает, по какой причине вставил этот мотив трубы именно сюда.
Да и вообще, при всей ловкости и эффектности партитуры, «заходящей», признаюсь, отлично и ни секунды не скучной, не оставляло ощущение некоей случайности замысла. Ну при чем здесь, на самом-то деле, Сальери? Это мы все – Сальери, кому предлагается слушать… не реквием, а перефразированную «Весну священную»? А при чем тут сам Стравинский? А коли ни при чем, то повисает в воздухе все вплоть до заголовка…
Впрочем, в постмодернистском контексте, может быть, устарели и сами вопросы «почему» и «зачем». Занятно было слушать? Скажи спасибо и за это.
Ну а когда «это» еще и так великолепно исполнено, как вышло у Курентзиса, солистов Агнешки Адамчак и Андрея Немзера, а также оркестра и хора musiccAeterna – каверзные вопросы в самом деле начинают казаться не такими уж обязательными.
Кроме одного. 140 лет назад Штраус высказывался в полном убеждении, что добавляет к мировой истине что-то важное. Композитор нашего времени пишет портрет страны и себя с глубочайшей иронией. Притом говоря не языком ярких музыкальных тем, что было бы признаком высокого искусства, а жонглируя стилями – и это уже признак не искусства, а ремесла.
А оно, искусство – в том смысле, в каком понимали его Штраус, Чайковский и пр. – похоже, кончилось. И остается петь по нему реквием. Точнее – «Зиму священную». Так, Леонид Аркадьевич?
