Среди полутора сотен произведений конца XVIII — начала XX века, собранных на выставке «Хрупкое искусство. Пастель» в анфиладе графики в Лаврушинском, немало хрестоматийных. И все же увидеть их вблизи — редкая удача. Пастель боится света, пыли, перепадов температуры, но прежде всего вибрации. Потому такие экспонаты почти не покидают стен Галереи. Перевозить их опасно, приходится носить на руках, подобно древним иконам.
Мировые образцы пастели — «Шоколадница» Лиотара или штудии Дега — в этих залах Третьяковской галереи не казались бы чем-то из ряда вон. Посмотришь и поймешь: россияне вровень с великими учителями. Лишь из-за катаклизмов истории имена Кипренского, Левитана или Серова как мастеров пастели не звучат столь же громко, как имена их коллег из Франции и Италии.
Выставка отлично иллюстрирует тезис про то, что русские только запрягают долго. Посмотрели насупясь, как работают заезжие мастера, — и помчались! На пути от первых русских пастелистов до экспериментов ХХ века мы встречаем проводников европейской традиции в России: Георга Фридриха Шмидта, Иоганна Барду. Одна из ранних пастелей в собрании ГТГ — «Портрет хана Абулхаира» 1735 года. Уроженец Гамбурга, рисовальщик Оренбургской экспедиции Яков Кассель явно увлечен экзотикой, но его русские коллеги быстро отметут этот акцент. Уже в начале XIX века Россия, посылавшая выпускников Академии художеств на стажировку в Италию, идет нога в ногу с зарубежьем.
В целом же, как любая серьезная выставка, эта пастельная очень скоро переходит к рассказу о стране, ее нравах, быте и судьбах. Вопреки камерному характеру самой техники, диапазон сюжетов широк изначально. Здесь и типы из гущи народа, редкость для XVIII века (лист «Столетняя царскосельская крестьянка с семьей» придворный живописец Вигилиус Эриксен исполнил по заказу Екатерины Великой, а та подарила его фавориту графу Орлову как диковину). Здесь и степенные помещики, и прекрасные дамы, и воины. Орест Кипренский донес до нас печаль юноши Оленина (фото справа), героя сражений с Наполеоном, у которого на глазах снаряд убил брата.
Другой романтик, Александр Орловский, стремится передать широту русской стихии. Миловидные героини Алексея Венецианова — крестьянки и их хозяйки, а одна красавица учит сынишку молиться — чем еще спастись? Тут сразу вспомнилось, как Венецианов в своем имении обучал крепостных художников и был потрясен, когда талантливейший Григорий Сорока покончил с собой, не в силах вынести тирании владельца...
Выставка вобрала в себя фрагменты истории русского искусства, к ХХ веку достигшего удивительного разнообразия и мастерства. Учиться наши художники не перестали, но уроки брали теперь у классиков, у выдающихся современников. Не сомневаясь, что уже вписаны в европейское арт-сообщество, русские мастера в чем-то идут с опережением. Эта вера в свою звезду и в высшее предназначение в искусстве особенно ощутима у Александра Бенуа, Исаака Левитана, Ильи Репина, Валентина Серова.
Особое место на выставке отвели Михаилу Врубелю. Здесь его поздние работы, когда художник был уже болен, обречен. К пастели он приобщился в психиатрической клинике, не имея красок под рукой, и в ней нашел новые обертоны. Отдел графики достал заветное: изумительную «Жемчужину» (на фото вверху), синтез графики и скульптуры. Чтобы придать рисунку объем, художник наклеил на картон фигурные слои бумаги, а однажды взял кистью в плен севшую на рисунок муху — ее крылья так и остались в композиции.
Почти такой же коллаж Врубель, возможно, первым в русском искусстве, использовал в автопортрете, висящем рядом. В руке художника настоящая сигарета — знак реального мира на фоне уходящей фигуры, тающей в дымке небытия. Этот «последний взгляд на самого себя» полон такой искренности, что автор отказал Дягилеву, просившему холст на выставку, и в гневе стер с лица часть краски. Столь же туманно, будто сквозь толщу воды, проступает лицо жены художника в парном к автопортрету «Женском портрете в красном». Скорее видение, мираж, и этот ход повторен либо изобретен в большом портрете Надежды Забелы-Врубель у камина, помещенном напротив на отдельной стене. Таком крупном, что был когда-то среди других героев выставки «Колосс графический» в этих же залах.
Холст «После концерта» возник в результате натурных штудий Врубеля с платьем жены, сшитым по его же эскизу. Ломкие, колючие складки шелка сами сложились в мощный образ, а чуть позже автор «приставил» к платью голову и усадил модель в царственной позе спиной к зажженному камину. Даже рядом с другими чарующими женскими образами, какова любимая модель Серова Генриетта Гиршман в тондо на манер Энгра, портрет певицы Забелы-Врубель врезается в память неизгладимо.
Страницы Врубеля и Серова пронизаны грустью: художники ушли безвременно, не успели реализоваться, хотя нет сомнений в их гениальности. Не каждый состоявшийся мастер достиг такого уровня, но сколько здоровой наглости было у молодых современников! В финальном зале много рисунков тех, кому светило великое будущее: это нежная Зинаида Серебрякова; вдумчивая Наталья Гончарова (кстати, внучатая племянница вдовы Пушкина и дочь крупного московского зодчего); еще не успевший стать брутальным ее спутник Михаил Ларионов; строивший Казанский вокзал, а вместе с тем грандиозные планы Алексей Щусев...
Какие разные им предстояли пути! «Мирискусница» Серебрякова переживет много потерь в годы революции, в 1920-е уедет вслед за своим дядей Бенуа в Париж на заработки (после смерти мужа от тифа кормить четверых детей в Ленинграде нечем) и не вернется в Россию. Строитель храмов Щусев в те же 1920-е создаст зловещий шедевр — мавзолей на Красной площади, в 1930-х построит рядом гостиницу «Москва», в 1940-х станет изгоем. Дуэт Гончарова — Ларионов уедет во Францию еще до Мировой войны, работая на Дягилева, там и окончит дни в 1960-х. С ними связано редкое возвращение наследия на родину: большой массив произведений поступил в СССР по завещанию второй жены и вдовы Ларионова.
Если вам по душе изысканные пейзажи Ларионова и острые портреты его спутницы (такого глубинного проникновения в облик Владимира Татлина, как у Гончаровой, больше не достиг никто), если вас пленила угловатая «Венера с птицей» в духе неопримитивизма, вы должны непременно увидеть выставку этой пары в ГМИИ имени Пушкина. Ретроспектива «Ларионов/Гончарова. Начало» раннее творчество русских парижан дополнила наследием истинных французов, а равно их учителей в Московском училище живописи — все тех же, что в ГТГ...
Параллельно в Новой Третьяковке развесили знаковые полотна из коллекции ГМИИ на фокус-выставке «Матисс и Пикассо. Цвет и форма». Это приглашение сопоставить классику авангарда Франции и России, достойных соперниц. Правда, трудно понять, какова необходимость тащить картины за два километра от места «прописки», подвергая риску старые холсты. Не проще ли зрителей позвать в Пушкинский?
Межмузейный обмен приветствуем, но во всем нужна мера. Или плохо стало с поводами для рекламы музеев, с идеями выставок, а память о прежних блокбастерах покоя не дает?
Штрихи
Пастель (термин происходит от итальянского pasta — «тесто») возникла на грани живописи и графики, но теория искусства ее причисляет ко второй. Ведь носитель — бумага, по ней рисуют цветными мелками либо карандашами без оправы, порой добавляя другие техники, например акварель. В силу особой уязвимости пастель показывают нечасто...
