ПРИЧАЩЕНИЕ В АДУ

Главная Жизнь 01:01 09 Августа 2001 194

ПРИЧАЩЕНИЕ В АДУ

... Июльским днем 1996 года в палату ЦКБ, где находился на обследовании протоиерей Сергий Жигулин, вошла врач-эндокринолог. Пошутила, увидев необычайно "смуглого" пациента: "Да вы никак там загорали?" Больной в тон отозвался: "Если в аду загорают, можно и

Королев Александр

Напечатать

- Отец Филипп, насколько я помню, вы неоднократно бывали в Чечне до трагической поездки туда в январе 1996 года...
- Будучи зав. сектором по взаимодействию с нехристианскими религиями Отдела внешних церковных сношений Московского Патриархата, я впервые был командирован в Чечню летом 1995 года. Тогда представители нашей Церкви вместе с посланцами Всемирного Совета Церквей организовывали миссию "Церкви в беде" - для помощи беженцам и перемещенным лицам. В тот раз я и познакомился с настоятелем грозненского Михаило-Архангельского храма и благочинным церквей Чечни священником Анатолием Чистоусовым. К тому времени прошло всего год с небольшим, как он, недавний майор ВВС, был рукоположен в иерея митрополитом Ставропольским и Владикавказским Гедеоном. В дальнейшем я еще до десятка раз выезжал в Чечню.
Последняя поездка, ставшая роковой, имела особый характер. В начале января 1996 года к Святейшему Патриарху Алексию II обратился старейший прихожанин одного из московских храмов с просьбой содействовать вызволению из плена своего внука, солдата-срочника. Поскольку по характеру своей службы я контактировал с мусульманским духовенством, мне и поручили попытаться решить эту сугубо конкретную задачу.
Направляясь в Грозный, я уже знал, что ранее, в январе, в Чечне произошли первые массовые захваты заложников боевиками: их "добычей" стали 26 волгодонских и 25 саратовских строителей. Это не могло не беспокоить, и все же как священник я был уверен в личной безопасности. На месте выяснилось, что переговоры об освобождении пленного солдата придется вести с полевым командиром Ахмедом Закаевым в Урус-Мартане.
- И чем они завершились?
- Нашим с отцом Анатолием пленением... Признаться, я не хотел брать его с собой, но он настоял, сказав, что имеет благословение от правящего архиерея на работу по освобождению заложников и пленных. Вечером 28 января, уже стемнело, на красной приходской "Ниве" мы вдвоем отправились в Урус-Мартан. За руль сел отец Анатолий.
Люди в доме Закаева были довольно серьезного вида, в папахах. Но разговор как-то сразу пошел не по теме. Они затеяли дискуссию о том, что в шариатской Чечне не будет места Православию... Правда, в какой-то момент Закаев мельком заметил, что ему еще не удалось связаться с теми, кто удерживает солдата-москвича, но что мы тем не менее должны быть готовы к его обмену на пленных боевиков или других задержанных федералами лиц. На том и расстались.
Заночевали с отцом Анатолием в доме уважаемого человека, жившего на соседней улице, а наутро, позавтракав, в половине десятого выехали в Грозный. Едва оставили Урус-Мартан, как нас настиг подававший "милицейскую" сирену "уазик" и прижал "Ниву" к обочине. Из "уазика" выскочили вооруженные люди в масках и заставили нас выйти из машины.
Нападавшие завязали нам глаза, затолкали в свою машину и вскоре привезли в какой-то частный дом. Мусоля наши документы, они сделали приведшее их в бешеный восторг "открытие", которое, я думаю, по большому счету и стоило в скором времени жизни отцу Анатолию: в его водительских правах была старая фотография - на ней он запечатлен в офицерской форме.
Первые сутки после пленения мы провели в огромном, похожем на спортзал, ледяном помещении без окон. Утром нас вывезли в Старый Ачхой, где в здании школы мы были избиты и брошены в подвал. Еще через несколько дней нас с отцом Анатолием разлучили. Лишь много времени спустя я узнал (сначала от двух пленных, а затем и от самих боевиков), что отец Анатолий был расстрелян 13 февраля... К сожалению, место его захоронения до сих пор неизвестно.
- Что представляли собой узилища, в которых вас содержали?
- В первом случае это был упомянутый школьный подвал - беспросветный, с двумя смежными отделениями, битком набитыми волгодонскими строителями. Когда нас с отцом Анатолием разлучили, меня перевезли в другой подвал (по косвенным фактам я решил, что мой собрат по несчастью находился где-то рядом). Это было мрачное подземелье, имевшее разветвленную сеть ходов. Постепенно узнал, что здесь в дневное время отлеживались басаевцы после своих ночных диверсионных операций. Меня держали в камере-одиночке. Я предположил, что весь этот огромный схрон устроен на кладбищенской территории - при тусклом свете коптилки в стенках камеры были видны человеческие кости.
- Долго пришлось вам находиться в том "могильнике"?
- Примерно до середины февраля. День за днем шли допросы, сопровождавшиеся избиениями. Мучители требовали от меня все того же - признаться, что я нахожусь в Чечне со шпионской миссией и что отец Анатолий - "резидент российской разведки". Во время этих допросов мне сломали руку, помяли ребра, мое тело представляло собой сплошное кровавое месиво...
В середине февраля меня вернули на прежнее место, в подвал школы в Старом Ачхое, где уже был развернут целый лагерь для пленных. В общей сложности в нем теперь находилось около 150 страдальцев: саратовские и волгодонские строители, федералы - от рядовых до полковников, 25 контрактников. Обычная кормежка - раз в сутки маленькая чашка риса или старой кукурузы (ее варили по 5-6 часов). Бывало, что по нескольку дней нас вообще держали впроголодь. Это был не просто лагерь какого-то командира, а конкретно дудаевский: его комендантом являлся Ахмед Дудаев, племянник президента Ичкерии (которому оставалось уже недолго жить и править), а кураторствовал над лагерем так называемый "департамент шариатской безопасности". Атмосфера узилища была пронизана духом шпиономании: начальство постоянно вынюхивало, кто среди рабочих - "агент российских спецслужб", кто среди военных - "агент...".
- Много ли узников погибло в этом лагере? По каким причинам?
- Некоторых пленных боевики увозили якобы в госпиталь Красного Креста, а потом к нам просачивались слухи, что наших соузников казнили. Пленные были страшно истощены, страдали от непонятных болезней и побоев, от непосильного рабского труда - их гоняли на рытье окопов, на заготовку дров и воды. По моим подсчетам, всего в этом лагере погибло порядка 40 человек; всех мы хоронили, всех отпевали. Я был очевидцем, когда довольно здоровые на вид люди умирали от паники, от страха, от отчаяния - все это буквально раздавливало их: вечером они засыпали, а утром мы находили их мертвыми. Помню молодого офицера, которого просто-таки колотило от страха. Ночью он оказался рядом со мной. Я взял его за руку и шепотом стал увещевать: "Успокойся, не бойся. Подумаешь - побили... Меня уже вон сколько раз били - и ничего, жив". Начальству донесли об этой нашей ночной беседе (как же в лагере без холуев?) - и нас обоих, конечно, измолотили охранники. Но - чудо: после этого офицер совершенно перестал бояться мучителей. Видите, иногда достаточно взять человека за руку и сказать ему несколько слов утешения. Как говорил Христос: "и приходи, и следуй за Мною". Разумеется, я далек от мысли сравнивать себя с Христом, но в плену действительно было очень много ситуаций евангельского характера. Я подробно исследую их в книге, над которой понемногу работаю.
- Скажите, находясь 159 дней - это свыше 5 месяцев - в узилищах, вы ощущали Божие заступничество?
- Убежден, мои молитвы были услышаны на небесах. Это подлинно Божие чудо, что я, пройдя через ад плена, остался жив. Во время одной из бомбежек, проводимых федеральной авиацией, мне осколком пробило ногу. Образовалось отверстие, в которое можно было засунуть палец и достать им до кости стопы. Шло воспаление, рана гноилась, но гангрены не случилось. Вокруг свирепствовала дизентерия, многие пленники исходили кровавым поносом и кровавой рвотой, но меня и сия "чаша" миновала, хотя антисанитария была ужасающая. Не говорю уже о том, что не было не только антибиотиков, но и обычной зеленки, перевязочных средств.
- Когда и каким образом произошло ваше освобождение из плена?
- Это случилось 5 июля 1996 года. К тому времени в московском Лефортовском СИЗО содержался захваченный российскими спецслужбами Муса Идигов - бывший начальник охраны Джохара Дудаева. Предложение об обмене меня на Идигова исходило, как мне после сказали, от Зелимхана Яндарбиева. Я глубоко признателен всем, кто с российской стороны был причастен к совершению этого обмена.
- Как сложилось ваше церковное служение после плена и выздоровления?
- Больше года я продолжал работать в Отделе внешних церковных сношений Московского Патриархата, куда в начале 90-х был командирован одним из моих духовных наставников - митрополитом Винницким и Могилев-Подольским Макарием, возглавляющим аналогичную структуру в Украинской православной церкви. Приняв постриг, я решил вернуться в Винницу, завершив тем самым свою длительную командировку в Москву, вобравшую в себя, образно говоря, и "командировку в ад плена". Сейчас я - помощник Высокопреосвященного Макария и настоятель домового храма в резиденции нашего владыки. За минувшие годы я стал кандидатом богословия и кандидатом юридических наук. Сейчас работаю над докторской богословской диссертацией и упомянутой книгой.
- И последний вопрос, отец Филипп. Сказано в Священном Писании: "...и свет во тьме светит". Это действительно так?
- Здесь я должен низко поклониться памяти священника Анатолия Чистоусова. Помните, я говорил, что первые сутки после нашего захвата мы провели в огромном, похожем на спортзал, помещении без окон. В нем было страшно холодно, поставленная там охранниками "буржуйка" лишь нещадно дымила, не давая тепла. У нас был хлеб, принесенный нам вечером. И вот отец Анатолий предложил совершить братский евхаристический чин над этим хлебом, преобразуя его нашими молитвами на тело Христово. Совершив это священнодействие, мы разделили хлеб поровну, и с той минуты каждый хранил его у себя как святыню. Последний крошкой я имел возможность фактически причаститься, наверное, на четвертом или даже на пятом месяце заточения.
Помню, отец Анатолий сказал тогда: "Вот увидишь - ты освободишься, а я - нет". Я взглянул на соузника - и замер: его лицо преобразилось, стало таким светлым, его глаза невыразимо сияли. Затем он произнес: "Какое счастье умереть за Христа". Осознавая, что в эти минуты происходит нечто сверхъестественное, я тем не менее попытался "приземлить" ситуацию, заметив: "Время ли сейчас об этом говорить?.." Но сразу же осекся: как христианам первых веков и как жертвам послереволюционных гонений на Церковь в России, нам действительно выпало счастье пострадать за нашу веру Христову...
Во все черное время плена как зримое воплощение евангельской истины со мною рядом пребывал преображенный надмирным светом образ отца Анатолия.

Напечатать

Жизнь 00:01 / 25 Декабря 2025 22171

В таком же декабре, как сегодня

Листаем подшивку «Труда» за последние сто лет

Владимир Санин

Труд

В наступающем году нашему «Труду» исполнится 105 лет. Дата не слишком круглая, но разве это повод отменять путешествие по старым газетным подшивкам? Приглашаем вас вместе пролистать пожелтевшие страницы,...