Как известно, Чубайс виноват во всем. В том числе и в нелюбви к отечественной классике: «Перечитывал Достоевского. Я испытываю почти физическую ненависть к этому человеку. Он, безусловно, гений, но его представление о русских как об избранном, святом народе, его культ страдания и тот ложный выбор, который он предлагает, вызывают у меня желание разорвать его на куски». Такое ляпнуть! Но есть опасения, что у нынешней молодежи, понятия не имеющей, о чем писал Федор Михайлович, но посмотревшей на «Кинопоиске» первые четыре серии «Преступления и наказания», возникнет похожее чувство.
Показу этого проекта Владимира Мирзоева предшествовал мощный хайп. О нем ходило множество слухов, вспоминали не так давно снятый им мутный мистический триллер «Топи», а тут еще и премьеру без объяснения причин несколько раз перенесли. На выходе же на мэтра режиссуры обрушился столь массированный хейт, будто он, лауреат Госпремии, не просто вольную экранизацию знаменитого романа снял, а поломал все существующие скрепы. Даже в эфире патриотического канала «Соловьев LIVE» его имя полчаса склоняли на все лады и в итоге вынесли вердикт: «Чего еще ждать от человека, осудившего СВО?!» Тут бы и заступиться, мол, судите о художнике по его делам, а не словам, да не очень получается.
Экспериментами киношников с переносом действия классических произведений в наши дни уже никого не удивишь. Великие-то в своих романах поднимали вечные вопросы, вот и любопытно, как прозвучат ответы на них сегодня. Тот же Мирзоев в 2011-м проделал подобный эксперимент с «Борисом Годуновым». Увидеть вместо пушкинских князей и бояр чиновников-единороссов, утопающих в креслах машин с мигалками, было забавно. Правда, быстро надоедало однообразием приема. Видимо, с учетом издержек Владимир Владимирович и снимал «Преступление и наказание» так, что уж в чем-чем, а в отсутствии фантазии упрекнуть его невозможно. В свое детище он столько туману напустил, столько символов и многозначительных намеков употребил, что разглядеть его замысел непросто. Легко и в чубайсовщину угодить, и гордость за родное искусство испытать. Но, вероятнее всего, — недоуменно поскрести затылок.
Кадры переполнены приметами современности. Петербург сияет неоновыми вывесками, набережные на электросамокатах рассекают курьеры, герои пользуются смартфонами. А когда Мармеладов попадает под колеса иномарки и свидетели собираются вызвать скорую, то затесавшийся в толпе зевак Лебезятников отговаривает: «У него страховки нет». Узнаваемо. Но вот конкретно тут возникает вопрос: что ж так бедствует Екатерина Ивановна, супруга задавленного, с тремя-то родными детишками и несовершеннолетней Соней? Она ж многодетная мать, кучу пособий всяких должна получать. Могла бы, отдав малышню в детсад, и сама на какую-никакую работу устроиться, вместо того чтобы падчерицу на панель гнать...
И так — повсюду. Кроме того, режиссер, переместив героев в XXI век, вложил в их уста слова первоисточника. Словечки вроде «особля» или «давеча» в текстах эсэмэсок выглядят диковато. Так же как и переосмысление некоторых персонажей, когда сестра Раскольникова Дуня, например, из невинной овечки превращается в раскрепощенную барышню, успевшую плотно пофлиртовать со Свидригайловым, а душа-человек Разумихин оказывается первым клиентом Сони в элитном борделе.
Но все это ерунда, с учетом той характеристики, которую дал своему творению сам Мирзоев: «Мы находимся в условном пространстве, причем дважды условном. Во-первых, это вечная Россия. Во-вторых, это психоделическое пространство — пространство тотального сновидения». Какая только фигня человеку, бывает, не приснится, сами знаете.
А что же с тем самым вечным вопросом, ради которого режиссеры и переносят классических героев из прошлых веков в свой? У Достоевского здесь он, грубо говоря, таков: «В чем природа зла? Есть ли высшие цели, которые его оправдывают? Всегда ли преступление подразумевает наказание?» Но и тут все неоднозначно.
В сериале важнейшую роль играет персонаж, именуемый Тенью (Борис Хвошнянский). У Федора Михайловича такой есть, но в другом произведении: с чертом ведет обстоятельную беседу сходящий с ума Иван Карамазов. Дверью ошибся? Нет, он повсюду сопровождает Раскольникова (Иван Янковский) и не только становится вербальным воплощением его внутреннего мира, но и постепенно, шаг за шагом подводит бедного Родю к решению убить старуху процентщицу. По сути, он второе «я» бывшего студента юрфака. Но что это, если не расщепление разума или, попросту говоря, шизофрения? Таким образом, получается, Мирзоев переводит так называемый вечный вопрос в область психиатрии: Господа присяжные, при чем же здесь тогда дилемма «тварь я дрожащая или право имею», когда речь идет о больном?! И не на каторгу его надо, а на принудительное лечение.
И последнее. А вдруг возмутитель спокойствия Мирзоев продемонстрирует своим критикам и из профессиональной среды, и из патриотического телеканала средний палец — и в последней серии осужденный за двойное убийство Родион Романович Раскольников, 23 годов от роду, запишется в добровольцы?
