Труд: "Я ПРОТИВОРЕЧИЛ ЕЙ ПОСТОЯННО"...

Главная Жизнь 01:01 16 Сентября 2004 211

"Я ПРОТИВОРЕЧИЛ ЕЙ ПОСТОЯННО"...

Ольга Наровчатова - дочь замечательного поэта фронтового поколения Сергея Наровчатова, исследователь его творчества. Предлагаем вниманию читателей "Труда" ее рассказ об отношениях отца с Ольгой Берггольц, основанный на дневниках и переписке поэтов.

Напечатать

Моя единственная встреча с Ольгой Берггольц вселила в меня легкую робость и почтительный интерес к ней. Это было летом 1957 года, в южном открытом кинотеатре, среди нарядной курортной толпы. Нас представили друг другу мои бабушка и дедушка (родители отца). Мне было 15 лет. Ольга Федоровна излучала спокойное, грустное отчуждение, прикрываясь роскошным веером из лебединых перьев. Стоя рядом, она как будто всматривалась в меня издалека. "Сережины глаза", - сказала она печально и предложила сесть рядом. Заметив мой неподдельный интерес к вееру, она предложила мне подержать его....
Тогда я ничего не знала о драматической судьбе поэта Ольги Берггольц. Много позже поняла характер отношений, связывавших ее с моим отцом. Личные, профессиональные, - они всю жизнь оставались неизменно сердечными. Резко различные оценки в отношении иных людей и поэтических ориентиров не мешали им уважать и любить друг друга. Оба они в годы Великой Отечественной войны отстаивали Ленинград. Во время блокады голос Берггольц звучал по радио поддержкой, надеждой, болью, верой в народ.
Приведу отрывки из "Ленинградского дневника" моего отца, которому было тогда 24 года. За его плечами уже были 2 с половиной вузовских года, финский фронт, тяжелейшее обморожение ног, рухнувшая семейная жизнь и ребенок. Бывало отчаяние, но не было уныния. Высокая эрудиция, талант, природно легкий нрав, интерес к жизни спасали. Дневник помогал концентрировать мысли и чувства.
"7/XII 43 г.
Несколько раз был у Ольги Берггольц. Она принимала меня неизменно хорошо. Но под конец я начал замечать некоторую принужденность - не следует злоупотреблять посещениями даже наилучших своих знакомых. Бесспорно, нельзя скидывать со счетов и Ю. Макогоненко - ее нового мужа.
...Я не видел ее почти 3 года. Частью я помнил ее по Москве, больше по Коктебелю. Она с тех пор постарела на 10 лет.
...Мы встретились с ней в Коктебеле летом 40 г. Я только что вернулся из Финляндии, она - из ежовской тюрьмы. У обоих была своя травма, хотя я, помнится, подчеркнуто ремаркизировал себя - на деле было несколько иначе. Она полюбила меня, я был полуравнодушен.
...Интересный она человек и сильный. Родись она на 40 лет раньше, она была бы одной из Софий Перовских - много в ней заложено и человечьего, и высокого. У нее острая биография - с такой жизнью нужно начинать "Божественную комедию", чтобы кончить ее "Человеческой..." Первый муж ее - Борис Корнилов - хороший поэт и скверный человек. Три раза она рожала. Первая девочка - умерла в 7 лет. Второй ребенок - родился мертвым в тюрьме. Третий - выкидыш уже во время блокады. Она год пробыла в ежовской тюрьме, пережила голодную зиму 41 года, похоронила второго мужа.
...Я никогда ее не любил, но всегда относился к ней сердечно. Подчас она досаждала меня своими поучениями - Ольга охотница до них, - и я противоречил ей постоянно, даже греша против совести.
Интересно, что именно ей пришлось сыграть роль первого камня в мой брачный огород - Н.В. (первая жена С.Н., моя мать. - О.Н.) прочитала письмо, адресованное ей, недвусмысленное по содержанию, и это было, кажется, началом трещины, развалившей весь наш шалаш. Ольга об этом не догадывалась - я ей никогда об этом не говорил. О Коктебеле мы бы многое могли с ней вспомнить - и вспоминали в письмах - но, встретившись, не заговаривали ни разу. Это закономерно".
"9/XII 43 г.
...Спорили мы о многом и помногу. Я противоречил во всем - паче же всего в разговорах и спорах о поэзии. Приверженцы здоровой простоты всегда меня вызывали на озорство, и я позволил себе удовольствие пожонглировать крайностями. Много спорили мы о Твардовском - я противопоставил ему Прокофьева и старался усовестить Макогоненко, со слезой в голосе сопричислившего Василия Теркина к святцам Гамлетов и Уленшпигелей.
...Как поэт, она неизмеримо выросла за эти годы.
"Февральский дневник" - это уже вещь, которая войдет в историю войны, а с ней и в историю литературы. Исключительная популярность ее не случайна, но и переоценивать ее нельзя. В лучшем случае это наброски к Седьмой Симфонии, но далеко еще не сама "Седьмая Симфония".
...Говорили мы с Ольгой и "за жизнь". Этот разговор лучше всего получился - человек она сердечный и умница..."
После войны их дружба и переписка Ольги Берггольц и Сергея Наровчатова продолжилась. Вот отрывки из письма О. Берггольц, уже послевоенного:
"г. Вильянди
12/VII 45 г.
Милый Сережа!
Получила твою открытку с сообщением о том, что остаешься там надолго и с обещанием письма - 18 июля, в день своего отъезда из Ленинграда. Я уж совсем, после того, как ты не ответил на три (3!) моих письма, решила, что ты зазнался и решил раззнакомиться со всеми неорденоносными знакомыми, и потому твоя открытка обрадовала меня.
Но в тот день мы уехали в некий городок Вильянди, откуда пишу и сейчас, - на отдых. По приезде же сюда я буквально душевно развалилась на части - такой сильной оказалась реакция на отдых после 4 лет непрерывного труда, да в особенности последних диких месяцев. Я тупо глядела на природу и паслась, паслась, паслась на траве, и лишь недавно начала приходить в себя. И, кажется, уже относительно пришла. Но и сейчас я не могу еще написать что-либо глубоко принципиальное, кроме того, что очень хорошо отношусь к тебе! Скажи, ты вполне доволен существующим своим положением? Не хочется ли тебе, в связи с капитуляцией япошек, принять цивильное положение, всерьез заняться литературой и т. д.? Мне думается, что пора. Воевал ты достойно, славно и в полном смысле - с малых лет. Каковы же перспективы сейчас? Может быть, я могу чем-либо помочь тебе? Я, правда, смыслю в этих делах постыдно мало, но ты напиши, может быть, надо с кем-либо поговорить или что?
В мае сего года видела твою милую, чудесную маму, она была на моем вечере в Литературном музее, потом мы ходили с ней, говорили о тебе. Она сказала, что ты прислал ей очень хорошие стихи, - почему не пришлешь мне?
...Дошел ли до вас 5-6 номер "Знамени", там моя поэма. (Речь идет о поэме "Твой путь" 1945 г. - О.Н.).
Мне очень хотелось бы, чтоб ты прочел и высказался. Вообще, она еще до опубликования возбудила в литературной среде много разговоров. Одни отнеслись с раздражением - "повторенье", "гиньоль", "почти бесстыдно", другие, - многие... - с восторгом...
Мне очень занятно, что скажешь ты... Что же касается упреков в "повторении", то в поэме (написанной, конечно, очень "старомодными" стихами) я сама об этом заявила, говоря о себе и Ленинграде:
Я к твоему пригвождена
виденью.
Я вмерзла в твой неповторимый лед.
В общем, читай сам. Если нет журнала, я пришлю тебе рукопись или даже новый сборничек, - он, кажется, уже вышел. И в нем должен быть портрет, если они его не испортят клише, - очень хороший и похожий..."
...Приходят новые поэты, и поются новые песни. На закате своих лет мой отец писал с гордостью, горечью и прозрением о своем поколении:
...Судьба недалека нам -
Пройти на грань веков
К последним могиканам
Семьи фронтовиков.
Мы назначали цены
Большим и сильным дням,
Сходить с огромной сцены
Пора приходит нам.
Для нас горело пламя,
И нам светил азарт,
Мы были королями
В любой колоде карт.
И громко с жизнью спорили,
Чтоб кончить веселей
Печальные истории
О смерти королей.
Оба они умерли в 60 с небольшим. Спорили, любили, иногда пили и в чем-то ошибались. Но сделали свое главное дело - как поэты, как защитники своей страны. Старые камни Ленинграда - Санкт-Петербурга еще слышат их шаги. Еще звучит голос поэта Ольги Берггольц, обращенный к России:
Умру, - а ты останешься, как раньше,
И не изменятся твои черты.
Над каждою твоею черной раной
Лазоревые вырастут цветы.

Жизнь 19:01 / 10 Октября 2026 13052

О чем я подумала, когда машина летела в озеро

В моем детстве простые вещи запоминали сразу - на то они и простые

Гузель Агишева

Труд

Забыла наушники, а за окном темень, ничего не видно, так что высматривать что-то и отвлекаться не получается. Двери вагона на шарнирах — каждый входящий и выходящий энергично их распахивает...