Труд: КАК Я НЕ СТАЛ ПИСАТЕЛЕМ

Главная Жизнь 01:01 16 Ноября 2002 194

КАК Я НЕ СТАЛ ПИСАТЕЛЕМ

18 ноября свое 75-летие отметит один из самых знаменитых российских кинорежиссеров Эльдар Рязанов. К юбилею Эльдар Александрович сам себе сделал роскошный подарок: в издательстве "Вагриус" у него выходит книга "Необъятный Рязанов". Предлагаем вниманию чит

Рязанов Эльдар

Напечатать

Мои родители принадлежали к категории читателей, зрителей, слушателей, одним словом - к публике. В семье не было никого, кто имел бы хоть какое-либо отношение к литературе или искусству. Так что примера для подражания рядом не имелось.
Я научился складывать из букв слова, когда мне стукнуло три года. В детстве я буквально поглощал книги, читал запоем и чудовищно много. И где-то годам к двенадцати уже понимал: лучшая профессия на земле - писатель. Ибо ничего более прекрасного, нежели чтение книг, для меня не существовало. А доставляли это счастье сочинители, писатели, авторы. Поэтому в выборе профессии метаний или сомнений не было. Из-за количества прочитанного в школе за мной закрепилась кличка "ходячая энциклопедия". К сожалению, с годами прочитанного становилось все меньше и меньше, а невежества - все больше и больше...
К семнадцати годам я постиг, что писатель обязан досконально знать жизнь, а я, разумеется, ее не знал. Несытый быт эвакуации, очереди за хлебом, барачное жилье на Урале, с моей тогдашней точки зрения, являлись не столько жизнью, сколько прозой и скукой. И я решил - надо идти в моряки, избороздить свет, окунуться в экзотику, а потом поведать человечеству о пережитом в своих потрясающих книгах. Однако летом 1944 года Одесское мореходное училище не откликнулось на мой страстный запрос. И я случайно, чтобы перебиться годик в ожидании мореходки, поступил во ВГИК на режиссерский факультет. Мне еще не исполнилось семнадцати.
В это время я, естественно, пописывал меланхолические стишки, как и многие юноши в этом возрасте. Мне удалось пробиться со своей заветной лирической тетрадкой к лучшему поэту военной поры Константину Симонову. Он расчехвостил, притом очень вежливо, мои вирши, объяснив, что у поэта должна быть своя интонация, свое видение, свой мир, свой язык. Признаюсь, я тогда об этом и не подозревал.
Институт кинематографии, где нас учили классики Григорий Козинцев и Сергей Эйзенштейн, поглотил меня без остатка. Я был самым молодым на курсе и сразу же оказался в положении догоняющего, ибо был всегда честолюбив. Сокурсники, издавна мечтавшие о режиссерской профессии, были опытнее, взрослее, мудрее. За спинами некоторых стояла страшная война. Учеба в киноинституте удовлетворяла мои, так сказать, творческие инстинкты. И я забыл не только о капитанской фуражке и штурманской рубке. Я, несомненно, предал и свое неистовое желание стать сочинителем книг. Я променял свою писательскую мечту на сомнительную честь превратиться в кинорежиссера.
Это сейчас биографы и критики могут привирать, что пять лет работы в кинохронике, куда я попал по окончании ВГИКа, были периодом стихийного накопления жизненного материала. Ибо попутешествовал я действительно вволю: Камчатка, Командорские и Курильские острова, Сахалин, Кубань, Армения, Грузия - всех мест, где я побывал с кинокамерой, не перечислить.
Это сейчас задним числом легко заливать, что встречи с геологами и нефтяниками, моряками и летчиками, вулканологами и китобоями, пограничниками и железнодорожниками стали замечательной писательской школой, своеобразной копилкой сочных типов, характеристик, историй.
Очевидно, основой моей натуры была поверхностность. Я выбрал путь наименьшего сопротивления и покатился по наклонной "киношной" плоскости. Перейдя на "Мосфильм" в 1955 году, я вообще ударился в легкий жанр, который серьезные люди, не способные шутить, всегда считали чем-то второсортным. И эта точка зрения отражает наш невероятно вдумчивый национальный характер.
Пропущу для краткости чисто режиссерский период моей жизни, когда я поставил "Карнавальную ночь" (1956), "Девушку без адреса" (1957), "Человека ниоткуда" (1961), "Гусарскую балладу" (1962). Это все были киноленты, поставленные по чужим сценариям. Мои же писательские поползновения в этот промежуток времени были столь ничтожны, что не заслуживают никакого упоминания.
А с 1963 года начался новый этап моей биографии - я встретился с Эмилем Брагинским. Он пригласил меня в соавторы. Для начала мы накатали вместе киносценарий "Угнали машину", который немедленно был закрыт самим министром кино. Он сказал, что кино обладает магической силой. И после нашего фильма граждане Советского Союза начнут повально красть машины. Нам было жаль сюжета, и мы решили, что соорудим по нашему сценарию повесть и опубликуем ее. Так что если я и стал половинкой прозаика, то обязан этим цензурному запрету всесильного киноминистра. Сейчас я ему бесконечно признателен.
Свыше четырех месяцев мучились мы над каждым словом, сочиняя по готовому сценарию (где уже существовали образы, ситуации, сюжет) прозаическое произведение. Тогда мы поняли разницу между прозой и пьесой, прозой и сценарием.
В пьесе просто.
"Анна (охнув). Ой, как нескладно-то все!
Иван (отворачиваясь к бутылке). А ты думала, что мы тут мед пьем?!"
А дальше режиссер выдумывает шикарные мизансцены, вводит музыку, артисты проникновенно произносят слова на фоне красивых декораций, а драматургу только и остается, что выйти в вечер премьеры на театральные подмостки с поклоном, поцеловать ручку героине, обняться с героем и долго тискать потного режиссера.
В сценарии тоже немудрено.
"На крыше дома возник силуэт преступника. Он был отчетливо виден на фоне закатного неба. Кровельное железо гремело под его торопливыми шагами. Из чердачного окна выпрыгнул следователь с револьвером в левой руке и устремился в погоню. Тогда преступник сиганул в жерло водосточной трубы и понесся вниз. Труба по мере прохождения его тела расширялась. Следователь нашел вторую водосточную трубу и последовал примеру находчивого авантюриста... ".
Сценаристу нечего беспокоиться. Постановщик фильма все возьмет на себя. Режиссер превратит следователя из мужчины в женщину, перенесет действие из России за границу и в средние века, переиначит диалоги, введет элемент инцеста... А кинодраматургу только и останется выйти на сцену Дома кино в вечер премьеры и непроницаемо кланяться, принимая поздравления за вещь, к которой он имеет весьма отдаленное отношение. А потом побежать в кассу, чтобы как-то сгладить унижение...
В общем, мы с Брагинским написали прозаическое произведение - повесть "Берегись автомобиля!". Ее напечатал журнал, а позже вышла книга. Тут бы мне взяться за ум, понять, что пришло время встать на магистральный путь и предаться сочинительству на бумаге. Но всяческие соблазны, которыми полна кинематографическая жизнь, как-то: лавры, фестивали, звания, призы - совратили мою нестойкую душу, отвлекли от главного предназначения, и я отлудил одноименную с нашей повестью киноленту. Так, по сути, и проходило мое бытие - в метаниях, противоречиях. Я буквально разрывался между глубоким трудом прозаика и легкой, беспечной работенкой кинематографиста.
Вероятно, мы с Брагинским организовали коллектив потому, что вдвоем сподручнее острить. Неспроста парами шутили Ильф и Петров, Вольпин и Эрдман, Масс и Червинский, Бахнов и Костюковский, не говоря уж об их молодых сменщиках Горине и Арканове. Но попадались в литературе и титаны юмора, которые смеялись в одиночку, вроде Марка Твена, Аркадия Аверченко или Стивена Ликока. Мы же на титанов, увы, не тянули.
Но вообще, если речь заходила о нашем дуэте, то все вокруг, конечно, считали, что я припиявился к Эмилю, дабы красоваться в титрах в качестве сценариста и получать половину его денежек за то, что ставлю брагинскую писанину в кино. Резонное мнение! Но кое-что настораживало: зачем я тогда сдался Брагинскому в виде соавтора пьес и повестей?! Ведь пьесы реализовывали в театрах другие режиссеры, а повести доставались лишь читателю.
Правда, в конечном итоге некоторые пьесы - "С легким паром!", "Сослуживцы" (театральная кличка "Служебного романа"), "Гараж" и "Аморальная история" (девичья фамилия "Забытой мелодии для флейты"), а также повести "Зигзаг удачи" и "Старики-разбойники" были бережно перенесены на целлулоид одним из авторов, а именно мною. Опять не удержался!
Однако кое-что из нашего бумагомарания не проникло в "самое массовое из искусств". К примеру, пьесы "Родственники" и "Притворщики" так и не сочетались браком с кинематографом. А "Убийство в библиотеке" - мистически иронический детектив - не прошло через мужественный идеологический кордон чиновников Госкино...
"Мы не пашем, не сеем, не строим,
мы гордимся общественным строем... "
Спасибо им, что уберегли меня от очередной киноподелки!
Наш творческий брак (ха-ха, игра слов!) с Брагинским продержался четверть века. Таким сроком могут похвастаться не многие супружеские пары. Развод случился мирный и не повлиял на наши добрые отношения...
Однако я не ограничился одним Брагинским. Я еще принудил к соавторству Григория Горина ("О бедном гусаре замолвите слово", 1981 ), Генриэтту Альтман ("Небеса обетованные", 1991) и Алексея Тимма ("Привет, дуралеи!", 1996). Всем стало окончательно ясно: как писатель-единоличник я не состоялся.
Репутация нахлебника, несмотря на то что мне удалось протиснуться в ряды писательской организации, конечно, тяготила меня. И только уязвленным самолюбием я могу объяснить, что на пятидесятом году жизни я начал снова пописывать стишки. Наконец-то над моими литературными изделиями стояла одна фамилия. По недосмотру редакций некоторых журналов мои поэтические опусы проникли к читателю и даже вышли отдельной книжонкой. Поэты-профессионалы относились к моему рифмоплетству либо высокомерно (это враги!), либо снисходительно (это друзья!). Как мне кажется, были правы и те, и другие. Но главное - стихов не замечали. Как будто их не существовало, и я склоняюсь к мысли, что так оно и есть. Ибо доказывать обратное - нудно.
Потом в глубоком одиночестве я накарябал повесть "Предсказание". Я был уверен, что наконец-то создал чисто прозаическое произведение, которое принципиально не собирался ставить в кино. Целый год я держался, а потом все-таки рухнул. Пустился по проторенной дорожке и опять согрешил.
Дальше - хуже. Я вообще докатился до телевидения. Конечно, некоторые попытаются объяснить мою очередную сделку с совестью тем, что не стало денег на фильмы, что невероятно трудно выйти на экран, а на литературном рынке колоссальное затоваривание. Но все равно это никак не может меня оправдать. Вместо того чтобы, стиснув зубы, строчить "нетленку" в стол, я, как истинная шлюха, пошел торговать собой на голубом экране...
В глубине души я еще надеюсь, что создам свои прозаические шедевры: "Войну и мир" или, на худой конец, "Мастера и Маргариту". Одного боюсь: как бы дешевый блеск кинематографа или мишура телевидения не отвлекли меня опять от главного призвания моей жизни...

Жизнь 19:01 / 10 Октября 2026 13553

О чем я подумала, когда машина летела в озеро

В моем детстве простые вещи запоминали сразу - на то они и простые

Гузель Агишева

Труд

Забыла наушники, а за окном темень, ничего не видно, так что высматривать что-то и отвлекаться не получается. Двери вагона на шарнирах — каждый входящий и выходящий энергично их распахивает...