Трудно сказать, запомнят ли на всю жизнь ХIХ Всемирный фестиваль молодежи и студентов в Сочи те парни и девушки, что приехали в эти дни на Черноморское побережье. Все-таки времена нынче не столь романтические, как в 1957-м, когда рухнул железный занавес и в Москву устремились тысячи молодых посланцев со всего света. И даже не 1985-й на дворе, когда молодые борцы с империализмом вновь собрались в Москве. Но я точно знаю, что побывавший в фестивальной Москве в 1957 году Кузьма Тарасофф и сегодня помнит это событие так, будто случилось оно только вчера.
Сын русских эмигрантов, канадский журналист, ученый (этнография, социология, история), бывший руководитель департамента по развивающимся регионам Канады, Кузьма Тарасофф сразу же откликается на мой телефонный звонок, будто его ждал.
— Как я могу это забыть? Та поездка на Московский фестиваль 1957 года стала первым визитом на родину моих предков. Потом я много раз бывал в СССР и в России, но первая встреча была такой яркой, неповторимой, что навсегда осталась в моей памяти.
Тарасофф вспоминает подробности той поездки.
— Расходы на дорогу частично оплатил мне отец (я тогда был студентом), частично — общество «Родина», которое было организовано советской стороной. Кроме того, я делал фотографии и репортажи для русскоязычных СМИ, в частности для канадского журнала «Инквайр», и для других изданий. Так что в итоге я еще и заработал.
На фестивале Кузьма Тарасофф был един в двух лицах: как делегат от общества духоборов и как аккредитованный журналист. Всего Канада послала в Москву более сотни делегатов, из них 13 духоборов, то есть ребят русского происхождения. Вот такое солидное представительство.
— Я жил в студенческом общежитии возле ВДНХ в довольно комфортных условиях — в двухместной комнате. На территории Всесоюзной выставки нам организовали бесплатное питание. Поездки по Московской области и даже по стране тоже оплачивала принимающая сторона. Я тогда неделю провел в Киеве. С огромным интересом побывал в Ясной Поляне, ведь Лев Толстой был и моим любимым писателем, и нашим духовным наставником. Посетил я и монастыри Загорска (ныне Сергиева Посада. — «Труд»). Возили нас в совхозы и колхозы — и это все было страшно интересно.
СССР тогда будто распахнул дверь настежь: смотрите, что представляет собой наша страна. Ведь вокруг нее было нагорожено столько неправды и нелепицы...
— В моей группе было трое русских: один из Западной Европы, другой из Австралии, а я из Канады. Нам заранее выдали расписание мероприятий на весь месяц, но мы были вправе от чего-то отказаться, а на что-то напроситься уже по ходу фестиваля. Конгрессы, концерты, встречи с молодыми советскими журналистами и учеными. Помню, какое яркое впечатление произвел на меня футбольный матч в переполненных 100-тысячных новеньких «Лужниках». Я сам успешно выступал за бейсбольные команды и неплохо разбирался в хоккее. Но европейский футбол-соккер впервые мне был явлен именно во время фестиваля. Надо ли говорить, что я всей душой болел за советскую команду.
Мой собеседник вовсе не в плену сплошных восторгов.
— Конечно, мы видели, что простые люди живут трудно и довольно бедно. У них не было того, что доступно канадцу: личные авто, бытовая аппаратура. Даже туалеты с унитазами встречались не везде. Но я понимал, что Советский Союз не так давно перенес самую кровопролитную и разрушительную войну. Везде бросались в глаза крупные новостройки. Нельзя было не заметить, что жизнь налаживается, что народ избавляется от угрюмости и страха, который довлел над ним в сталинскую эпоху. Это было видно даже со стороны.
Тарасофф имеет возможность сравнить — и эти параллели интересны.
— Мне кажется, тогда, в 1957 году, советские люди смотрели на свое будущее куда оптимистичнее, чем позже, в 1970-1980-х, когда бытовые условия у большинства русских заметно улучшились, но возникло недоверие ко всему на свете, царили ирония и даже цинизм. Так что в духовном плане обстановка в СССР в 1957 году мне показалась лучше, чем она стала 20-30 лет спустя.
Что еще? В 1957-м, по ощущениям моего собеседника, он не чувствовал того настороженного отношения к иностранцам, которое замечал в нашей стране потом. А ведь на том фестивале москвичи вообще впервые в жизни увидели иностранцев.
— Мы, духоборы, всегда стремимся наводить мосты между людьми, и такое отношение меня тронуло. Все рассказы о «фестивальных детях» разных цветов кожи, родившихся в Москве, я услышал лишь много лет спустя. Лично я во время фестиваля любовных приключений не искал — у меня в Канаде осталась любимая девушка, и я скучал по ней. Кроме того, многие организаторы фестиваля и простые советские люди не воспринимали меня как иностранца. Я уверенно владел русским, акцент в моей речи был не сильнее, чем у жителей Прибалтики или Кавказа. В какой-то мере русские интеллигенты тогда идеализировали жизнь на Западе. У меня как у духобора даже дискуссии со священниками в Загорске были более жаркими, чем с советскими журналистами и учеными.
По убеждению Тарасоффа, большинство тех 34 тысяч молодых людей из 131 страны, которые провели август 1957 года в Москве, в той или иной мере научились с уважением относиться к людям с другими цветом кожи, воспитанием и традициями. Те из них, кто спустя 10-20 лет пришел на важные посты у себя на родине, в большей мере были готовы на взаимопонимание с представителями стран с другим социальным, политическим и экономическим строем.
— Московский фестиваль был единственный в моей жизни. Но в дальнейшем я постоянно общался с квакерами, которые ездили на все последующие фестивали молодежи и студентов. Они подробно рассказывали о своих впечатлениях, об ожесточенных дискуссиях, которые вели с представителями разных молодежных организаций. А я им всегда отвечал так: у нас в Москве в 1957-м споры были, но разногласий в главном не было. Мы все хотели мира, потому что хотели жить.
