Труд: ЛЮДМИЛА ГУРЧЕНКО: ГДЕ ВЫ, Ю.В.?

Главная Жизнь 01:01 18 Октября 2001 129

ЛЮДМИЛА ГУРЧЕНКО: ГДЕ ВЫ, Ю.В.?

Людмила ГУРЧЕНКО - не только одна из самых ярких звезд отечественного театра и кино, сыгравшая в таких этапных фильмах, как "Карнавальная ночь", "Двадцать дней без войны", "Пять вечеров", "Сибириада", "Старые стены", "Полеты во сне и наяву"... Она еще и а

Напечатать

- Звоню из Валентиновки.
- Слышу, голос ваш не рядом.
- Слышишь? "Мне Рабиновича. - Рабинович на даче. - А разве у Рабиновича есть дача? - Он на даче показаний".
Хохочу как резаная.
- Я вот про тебя подумал. Ты все написала, что хотела?
- Как вам читала по телефону, так и оставила. Я его хорошо поздравила, что они просили, - не изменила.
- Правильно. Оставь на проходной. Я прочту.
- Ага. Я... чем дальше, все больше и больше о вас думаю.
- Какое совпадение. Мне в декабре стукнет 75. Я представляю, как ты обо мне будешь думать, когда мне стукнет 90!
Стремительно несутся дни. Р-раз! И нет дня. И не вспомнишь, а что же было вчера? Ничего. Серо. Пусто.
Потому что нет Ю.В.
Эх, когда у меня бывали серые дни, когда я начинала беспричинно нервничать, это был точный признак - целую неделю не звонил Ю.В. Мне так хочется, чтобы вы, уважаемые читатели-зрители, знали как можно больше о Ю.В. Знали то, чего нет на экране. Знали то, без чего нет жизни, нет веры в нее. Знали, как Ю.В. мог превратить мрак в свет, как умел подбодрить и заставить заново поверить в себя. И талантливо, немногословно напомнить, что это большое счастье, что живешь, и что жизнь прекрасна. И сразу все твои беды становятся "бедками". А горе - темной полосой, за которой обязательно придет светлая. А самое интересное, что Ю.В. был таким всегда. Мне рассказывал его друг, когда Юрий Владимирович был еще просто Юрой, они однажды после представления отмечали важную дату. Никулин сказал, что придет позже. У одного человека неприятности. Надо помочь. Денег у Никулина тогда вообще не было, власти тем более. Но авторитет среди товарищей был огромный. Он не мог не пойти к тому человеку. Не мог - и все. Я спросила, получилось ли помочь? - Конечно. Юра поставил его на ноги. Через месяц тот работал. Юру помнит всегда. А как же?
Поставил его на ноги. А я подумала - разве его одного?
- Здрасуйце! А это папа! Продолжаю отмечать свой юбилей. Тут меня наградили как "Лицо года". В "Метрополе" дело было. Иду в зал. Смотрю - за мной целая свита. Оглянулся - это свита нашего министра иностранных дел. Ну я и говорю швейцару: этих товарищей пропустите. Это мои люди.
- Смеялись?
В трубке знаменитое молчание. Это молчание было всегда. После каждого анекдота, после каждой истории. Кто первый не выдержит, расколется. Конечно, я. Я иногда вообще анекдотов не понимаю. Или доходит позже. Все смеются, а я не понимаю, что смешного. Уже все успокоились, а до меня наконец-то дошло. И я смеюсь. Все смотрят, а что это с ней? В этом - я вся в своего папу. Иногда после гостей он спрашивал у мамы: "Лель, а што они смеялись? Што там было смешнога?" - Марк-котик, ты ведь тоже смеялся. "Да, Лель, я ж з усеми, за компанию". Вот и я так же. Пока я представила, как наш министр вежливо, со светской улыбкой прошел в зал приемов с разрешения Ю.В. И увидела лицо швейцара... И уже тогда я захохотала. Как всегда. Громко. С удовольствием. И всласть!
Что-то я уже давно так всласть не смеялась.
- Ах, Юрий Владимирович, какой вы все-таки. Вы же герой картины. Это вам не веселая тройка "Пес да барбос". Ну что вы такой нескладный. Брюки как галифе. Что там у вас в карманах? Вы - герой! А что такое герой фильма? А? Это значит, что женскую половину зала вы должны покорить. Все женщины в зале - ваши!
- Ну зачем же мне их так много... одному... ползала?
- Подождите, Юрий Владимирович. Не смешите меня. Ну что, что у вас в карманах? Ну покажите.
- Ну что у меня... Ну вот очки, записная книжка... Теперь ношу ее всегда с собой. Раз где-то оставил, а у меня там анекдотов сто было... Пропала. Теперь она всегда тут. Та-ак... ну платок носовой, ручка, расческа, бумажник с паспортом, кошелек с суточными, ну... всякие адреса и фамилии, их еще в книжку не переписал... Тут еще лекарства разные...
- Ну Юрий Владимирович. С собой это все таскать? Есть же удобные небольшие сумки для этого. Вам очень бы пошла такая. Такой склад в карманах... Ну Юрий Владимирович...
Утро. Еще до грима. 6 утра. Весь съемочный поезд зашевелился. У нас завтрак. Каждое утро на завтрак неизменный сгущенный кофе, сыр, хлеб. И никаких "разнообразий". Прекрасно. Северный Казахстан. 30 километров от города Джамбула. Уже полтора месяца живем в поезде. 28 градусов минус. Как и должно быть в 42-м году. Фильм Алексея Германа "Двадцать дней без войны". Стук-стук. Знаю, что это Ю.В. Открываю дверь купе. И... обомлела! Передо мной в вечерней тройке, белоснежной рубашке с галстуком стоит эффектный мужчина.
- Доброе утро! Кипяток готов, будем завтракать.
- Ну, Юрий Владимирович! Ну, какой вы, однако... Ведь можете, ведь умеете, ведь знаете... Можно же без оттопыренных карманов. Ну вот! Другое дело. Теперь все! Половина зала - ваша. Все женщины будут от вас без ума. Ура!
Во время моей захлебывающейся тирады Никулин наигранно улыбался, свернув "ротик бантиком", а взор устремив долу. А руки держит за спиной, как будто он проштрафился, а его наказали.
- Значит, можно без галифе?
Юрий Владимирович вынул из-за спины большой прозрачный целлофановый пакет. А в нем: расческа, бумажник с паспортом, ручка, адреса, кошелек с суточными, носовой платок, записная книжка. И два больших бутерброда с сыром к утреннему завтраку.
Никулин разрешил мне называть его папой. Так получилось, что со временем он оказался единственным человеком, к которому я могла обратиться с просьбой. Я знала, что он меня поймет так, как надо. Я даже не знаю, если бы не Ю.В., как бы сохранила все же веру в хорошее. Не знаю. Почти полтора года съемок мы существовали в ох, каких непростых условиях. Там все человеческие пороки, дурости и слабости не спрячешь. В тех "20 днях без войны" жили почти как на войне. То была своя война, в которой дружба и верность наикрепчайшие. Ю.В. мой друг. Ведь мои ближайшие подруги, которые знали меня с детства, когда я была просто Люсей с улицы Клочковской, разъехались кто куда. С ними - только по телефону. А жизнь последних лет десяти показала, что быть до конца откровенным, говорить обо всем, не скрывать своих слабостей... Нет. Таких друзей у меня больше не было. Когда ты открыт, не защищен... А каким можно быть, если беда застает врасплох, как снег в летний день. Потом обязательно за твоей открытостью следует отчужденность. Это "як закон". А Ю.В. вне закона. Он сам по себе. В самых разных ситуациях. Всегда верен своей интонации. Живет в своей собственной атмосфере. А как интересно в концерте! Выходят народные-перенародные, величественные, с прямыми спинами и вздернутыми подбородками. Объявляют Ю.В. Сутулый, седой, с мягкой улыбкой. "Здрасуйце. Добрый вечер!" И все.
Никого до него на сцене не было. Зал наполняется атмосферой Простоты и Добра. Простота - точный признак вкуса и стиля. Добиться простоты часто не удается даже самым талантливым. Вот секрет. Недаром есть выражение: "Все гениальное так просто". А вот попробуйте. А Никулин был таким.
Разве сейчас кто-нибудь поздравит просто так, что вот, мол, видел по ТВ или прочел мимоходом в газете. Нет. Ну очень-очень редко. А Ю.В.:
- Это я, папа. Поздравляю тебя с государственной премией. Очень рад. Я первый узнал.
- Ну, папа, я никак не ожидала...
- И правильно. Ждать нужно выходных дней... получше. Я теперь в Фонде мира. Мы тут вечер устроили. Ну для наших ветеранов. Дали им всякие подарки, цветы. Идет ко мне навстречу мужик, поддатый, моего возраста: "Слушай, Никулин, ты возглавляешь Фонд мира?" - Ну, я. "А х-хули война в Чечне?". Я знаешь, девочка, вдруг растерялся. А лицо у мужика хитрое, думает, он меня загнал... Я ему и говорю: "Да если б я его не возглавлял, ты бы сейчас в заложниках сидел".
И опять его молчание. И моя реакция. И его молчаливое удовольствие.
- Да, тут недавно у меня была твоя знакомая с ребятами. Я их хорошо посадил. Они довольны. Представление понравилось. А так... хожу по лесу, собираю... анекдоты. Ну, пока!
В воспоминаниях о дорогом человеке больше всего запоминается что-то такое... Ну что-то из последнего.
3 августа 1997 года.
- Я в больнице. Звоню тебе. Ты у меня одна из первых.
Молчание.
- Потому что ты на "Г".
Молчание.
- А "Г" - это лучше, чем "Б".
Молчание.
- Тут у меня список, кому я должен позвонить.
Молчание.
- Тут меня так прихватило, что я весь мокрый и слезы сами...
Молчание.
- Подумал, если еще раз будет так - не вынесу...
Молчание.
- Закончу жизнь...
Не могу повторить этого слова, такого невозможного, несовместимого с Ю.В. И, как бы это почувствовав, Ю.В. спокойно, как будто не говорил этого слова, продолжал.
- Я согласился на операцию. Около сердца какой-то сосуд сузился и не пропускает кровь. Возраст не тот, чтобы шунтировать, как надо. Будут через пах тянуть шнур...
Дорогой, драгоценный, неповторимый Ю.В. Лишь бы выдержал, не дрогнул этот сосуд, этот мускул, который прячется в вашей доброй груди. Ну, выдержи, мускул, выдержи! Ты же выдержал и фронт, и непосильный труд, и беды, и победы, и успех, и славу! Безграничную славу и любовь всех. Абсолютно всех!
- Вчера лежал весь в проводах. Нужно лежать долго. Все чешется. Ну, почесался, что-то отлетело. Прибежали врачи, все в чепчиках и халатах. "Вам плохо?". - Да нет, говорю, только почесался, а больше ничего. "Надо потерпеть, товарищ Никулин". Вот и терплю. Слушай, приходит ребе в синагогу и говорит: "Вот вы свечи палите, а куда воск, что оплывает, куда его деваете?". - Собираем - и на переплавку. "А вот мацу едите - куда крошки?". - Собираем, перетираем в муку и опять маца. "А вот когда делаете обрезание, куда деваете?". - Куда? Ну... вот вы пришли...
Я молчу... я задохлась.
- Молись за меня 5 августа. Ты верная и настоящая. Я тебя за это люблю... Пока.
Пока. Конечно, пока. И не "до свидания". И ни за что, не "прощайте".
Не "прощайте", Ю.В. Мое общение с вами - это прекрасные часы, дни, месяцы и годы. Это время открытия мощного и самого скромного из всех суперзвезд, который разгадал наивысшую загадку жизни - быть всегда современным.
Никакого прощания.
Я на всю жизнь знаю, что такое великий человек. Великий на все времена. В полном смысле. А то говорят про всех - великий, великий, великий. Да, прекрасный артист, да, изумительный музыкант, да, отменно умен и дипломатичен. Великие требуют, чтобы о них говорили величественно. Великий Ю.В. никогда не испытывал потребность кем либо командовать. У Ю.В. огромная душа. Он универсален. Он знал, как найти общий язык со всеми и со всем, что есть в жизни.
В тот самый час, когда накануне нового, 1992 года, я осталась подвешенной в воздухе, меня воздушной лавиной прибило на Цветной бульвар к Ю.В.
Как интересно. В 1962 году был тяжелый разрыв с Машиным отцом. Долго я не могла оправиться. Как это так - я буду с Машенькой жить без ее отца? Мне казалось, что мы - на всю жизнь. А как же иначе? А ровно через тридцать лет такой же разрыв. Только я теперь не верила. Но мне внушали годами, что это - на всю жизнь. А как же иначе? Такая любовь! Такая, что пришлось поверить. А оказалось, что все слова и признания - замечательный П Ш И К! 17 лет пшика. А? Сейчас мне смешно, как я продефилировала тогда через проходную цирка. Всем своим видом я внушала заразительное жизнелюбие и оптимизм. Я несла себя прямо как символ иронии над самой собой. Разве кто-нибудь из женщин на вахте цирка мог догадаться, что я находилась на грани отчаяния. Заскочила в кабинет Ю.В. и тут уж...
Вот чем тяжела шапка Мономаха. Шапка популярности, веселой маски. Поплакать негде. А у Ю.В. можно. Захлебываясь, я ему рассказывала, как я встречала Новый год. О! Я ездила по оставшимся друзьям, которые совсем не понимали происходящего. Ведь за столько лет все привыкли к "идеальному мужу", к идеальной паре. И вдруг! "Люся, да ерунда это!" Я ездила из конца в конец Москвы, одна за рулем машины, которую не водила столько лет. Я ездила и орала! Ни в одной несыгранной и сыгранной роли я не взбиралась и не воспроизводила десятой доли такого дикого вопля раненого, недобитого животного. Люся, стоп! В голове дикий разброд. И лишь выныривает фраза из завещания Юлиуса Фучика: "Люди, я любил вас! Будьте бдительны!". Сейчас, в сию минуту, если что-то тебе и принадлежит, так это твоя собственная жизнь. Это сейчас твое единственное достояние. А нож в спине торчит, и, ой, как больно. Ой, как больно. Да неужели я приближаюсь к тому самовосприятию, когда мысль о собственной жизни... Да нет! Смелее! Мысль о смерти побеждает другую мысль? К черту жизнь! К черту смерть! Ю.В., как пережить? Что мне делать?
Ю.В. слушал меня и молчал. Молчал долго. Он стоял на фоне окна, отвернувшись от меня. Я не видела его лица. Я смутно помню, что вокруг него, на столе, на стенных полках, на полу, стояло множество пестрых клоунов из разных стран. И тряпичных, и кожаных, и стеклянных, и фарфоровых. Один фарфоровый клоун стоит у нас дома. Его зовут Ю.В.
- Хочешь чаю?
- Не знаю...
Он набрал номер телефона и сказал: "Принесите кофе с молоком и бутерброд с сыром. А сгущенки нет? А сгущенки нет".
- Ну что... Только время. Если я тебе скажу, что никто не стоит вот этой твоей... растерянности, ты сейчас и не поймешь. Потом, потом... время... Работай. Отбрасывай все, если сможешь. Не ожидал. Никак не ожидал. Люди, люди, люди... Но, конечно, это удар. Ниже пояса.
"Никогда", - какое противное, окончательное слово. Как часто теперь его приходится произносить.
Никогда. Никогда. Никогда. Пусто. Пусто. Пустота... Даже обида, даже разочарование, даже душевная боль, оскорбление и грубость... Нет, пустота сильнее.
Пустота. Никогда уже не буду так смеяться. Пустота. Никогда уже не скажу: "Ю.В., что мне делать?".
Где вы, Ю.В.?

Жизнь 19:01 / 10 Октября 2026 13808

О чем я подумала, когда машина летела в озеро

В моем детстве простые вещи запоминали сразу - на то они и простые

Гузель Агишева

Труд

Забыла наушники, а за окном темень, ничего не видно, так что высматривать что-то и отвлекаться не получается. Двери вагона на шарнирах — каждый входящий и выходящий энергично их распахивает...