Эпатажный полемист, прославившийся провокационной формулой «русских надо размазывать по стене, иначе они перестанут быть русскими»; автор, запрещенный в СССР за участие в самиздатовском альманахе «Метрополь»; бессменный ведущий телепередачи «Апокриф», занимающейся, по его выражению, «душевной стоматологией» общества, – все это Виктор Ерофеев. Странно было бы полагать, что разговор с таким писателем ограничится рамками литературы.
– Осознанно или неосознанно, но родители всегда дают детям определенный нравственный урок отношения к миру и к людям. Виктор Владимирович, какой урок получили от своих родителей вы?
– Они научили меня понимать, что такое качество жизни. Не только в бытовом значении этого понятия, но и в культурном, и даже в духовном, если хотите. Постоянное отсутствие этого качества во всех трех аспектах жизни наших людей и отчаянные попытки государства закамуфлировать это отсутствие заставляли меня трезвее оценивать то, что происходило вокруг. Если по мелкому счету, то такое знание, конечно же, мешало жить, вызывало глухое раздражение, ну, а если по крупному – то как раз наоборот, помогало, потому что будило в душе боль за страну, желание хоть что-то сделать, чтобы жизнь изменилась. Урок, данный родителями, и сформировал из меня человека, терпеливо и ответственно относящегося к тому литературному дару, который мне достался.
– В «Хорошем Сталине» вы пишете о своем детском равнодушии к печатному слову. Какая метаморфоза должна была произойти, чтобы не любивший читать ребенок, повзрослев, стал известным писателем?
– По сути, писателем я стал раньше, чем читателем. В детстве так случалось очень часто: стоило мне сесть в машину, и я начинал впитывать в себя все, что видел по дороге – пейзажи, людей, бродячих собак, – и сюжеты сами собой рождались в моей голове один за другим. Мне очень нравилось придумывать истории, которых не было, но которые могли бы произойти. Конечно, я тогда не знал, что это и есть природа писательского творчества. Я это понял значительно позже, когда уяснил для себя, что все придуманное, парящее только в моем воображении, может быть перенесено на бумагу и стать доступным для других людей. А случилось это, когда мои родители купили пишущую машинку – «Эрику»: текст, отпечатанный на машинке, в отличие от рукописного очень походил на «настоящий», книжный. Это открытие я сделал лет в тринадцать. Какая произошла со мной метаморфоза, я не знаю, но событие это до сих пор воспринимаю как одно из важнейших в моей жизни.
– Вам никогда не приходилось жалеть о выбранном поприще?
– Никогда. Это было бы предательство самого высокого полета. Дар на асфальте не валяется. Если тебе его дали, ты за него отвечаешь, отвечаешь за то, как ты им распорядишься. Участвуя в выпуске «Метрополя», я понимал, что мы рискуем, хотя и не отдавал себе полного отчета в том, какими могут быть последствия. Когда меня перестали печатать в СССР, отец моей первой жены – польки – замечательный повар, возможно, лучший из всех, кого я знал, сказал мне: «Бросай ты все это, купим ларек и будем сосисками торговать». Вот только что бы я делал в той тихой и сытой жизни, которую он мне предлагал?
– О передаче «Апокриф», которую вы уже не первый год ведете на телеканале «Культура», вы как-то сказали, что каждый выпуск – как визит к стоматологу. Так каких «зубов» все-таки больше – тех, что еще можно запломбировать, или тех, что нужно удалять?
– Многие можно вылечить, но и тех, что придется удалить, немало. Моральный «кариес» у нас слишком далеко зашел, поразил наши главные ценности, так что многое нужно вырвать и вставить импланты. Нынешние проблемы России не в экономике гнездятся и даже не в коррупции – это следствия. Причина – в разложении нравственных ценностей, на которых стоят и экономика, и политика, и культура, и духовная жизнь общества.
– Многие ваши коллеги по писательскому цеху к нынешнему состоянию отечественной литературы относятся достаточно спокойно: за спадом рано или поздно непременно начнется подъем. А что по этому поводу думаете вы?
– Я живу в другой системе координат. Я считаю, что в культуре нет прогресса как такового, то есть движения от примитивного ко все более высокому. Нет смысла пытаться превзойти в мастерстве Пушкина, если ты поэт, или, скажем, Толстого – если прозаик. Мне ближе идея Набокова: в искусстве важнее ход конем, непрямое движение. Любая эпоха моделирует произведения, которые отвечают на актуальные вопросы времени. Люди и обстоятельства трансформируются, а вопросы бытия остаются неизменными. И рано или поздно находятся люди, способные в своих произведениях на них отвечать. То, что сейчас таких нет – не трагедия. Появятся завтра. Послезавтра. Но появятся! Это как урожай грибов: в этом году нет, а на следующий – видимо-невидимо. Люди творческие не реагируют впрямую на «погодные условия»: сколько во время революции было создано, а ситуация уж куда как неблагоприятна была.
– А вам не кажется, что политическими мерами мир совершенствовать все-таки эффективней, чем с помощью литературы?
– Литература приходит к человеку раньше, чем человек приходит в политику. Что касается меня лично, то я в политику не пошел, – хотя, в силу происхождения, был к ней ближе, чем многие, но вовремя понял, что для меня эта дорога бесперспективна. Я – писатель, и должен заниматься тем, к чему призван. У Гоголя в одном из писем к Жуковскому есть замечательная фраза: мои ненаписанные произведения – это мои небесные гости. У меня тоже есть такие «гости». Через неделю выходит моя новая книга – «Акимоды.
Нечеловеческий роман». Это своего рода пародия на «Мастера и Маргариту». Атмосфера 30-х годов прошлого века сродни нынешней. Хотя бы тем, что благодатна для проявления нечеловеческих сущностей. Вот мне и захотелось представить, как это могло бы выглядеть в наши дни. Открывается у нас посольство страны Акимоды, очень благожелательно к нам относящейся, а мы развязываем против нее войну и получаем несимметричный ответ, в результате которого погружаемся в кризис.
– На протяжении почти трех столетий писатель в России был больше, чем писатель. Сегодня литераторы не особо рвутся в духовные наставники. Почему?
– У каждого свои резоны, тут как в известной песне, за всю Одессу я не скажу. Кого-то, вероятно, кошелек читателя волнует гораздо больше, чем его душа. Но традиция «учительствования» среди наших литераторов все еще слишком сильна. И многие следуют ей не только в книгах, но и в жизни. Вот только читатель сегодня к наставлениям любого рода настроен весьма скептически. Мне никого поучать не хочется. Я пишу для того, чтобы выполнить все, что мне предписано. Знаете, у меня порой возникает такое ощущение, что я старый советский радиоприемник – слышно плохо, помехи сильные, но волны все-таки проходят, и я должен все эти звуки из него извлечь и записать.
– В «Энциклопедии русской души» есть фраза, которая сегодня, пожалуй, стала еще актуальней: «Была мысль найти объединяющую идею, а нашлись только разъединяющие».
– Шансов найти такую идею в обозримом будущем маловато. Разъединяющих стало еще больше по сравнению с временами, когда я писал эту книгу. Но общество взрослеет, даже если оно этого и не хочет. Как только повзрослеет, так и идея найдется. И не одна. Сгенерируется непременно. Однако я не имею в виду национальную идею: ее не существует, разве что поиск смысла жизни, но на государственный уровень такую идею не поднимешь. Я об идее, способной объединить нацию. Но нация – это такая поляна, где все растения сосуществуют, не мешая друг другу, а взаимодействуя между собой. И растения – разные. Ведь всегда будут богатые и бедные, умные и не очень, талантливые и бездари, не решившиеся реализовать свой талант. К сожалению, нас трудно назвать нацией. Мы из народа уже вышли, а до нации еще не дошли. И мало кто из сограждан способствует этому движению. Но я себя к пессимистам не отношу, хотя в России проще всего быть именно пессимистом.
