Третьяковская галерея наглядно объяснила важность рамы для живописного искусства. Весь Инженерный корпус отдан выставке «Драгоценная оправа. Картина и рама. Диалоги». И тут есть на что посмотреть!
Экспозиция начинается еще на улице: едва войдя в Лаврушинский переулок, вы натыкаетесь на золоченые «рамы» на здании Инженерного корпуса. Здесь и афиша, и фрагменты картин, которые вы найдете в залах. Такой акцент оправдан: ведь на рамы мы чаще смотрим вскользь, порой и не подозревая, насколько одеяние холста не случайно. Тогда как умение одеть картину — тоже искусство.
Третьяковка подняла огромный пласт истории. Здесь восемь столетий: самый ранний экспонат восходит к ХIII веку. Икона с написанной на раме молитвой «Богоматерь Одигитрия», когда-то принадлежавшая меценату-старообрядцу Рябушинскому, словно укутана в мантию из прославляющих ее слов.
Рама нам привычная, европейская, в Россию приплыла на кораблях с грузом по заказу Петра I. А возникла она в эпоху Возрождения, когда алтарный образ рискнул отделиться от готической архитектуры и покинуть иконостас. Впрочем, рамы знали и в Древнем Риме, и в Византии — именно от нее россияне восприняли как икону, так и драгоценный ее оклад, украшенный эмалью и самоцветами, с узорочьем на позолоте или серебре. Не менее роскошны иконы из резной кости из Холмогор, оттуда же — декор из чисто русской слюды, а рядом — типично английское олово. Не устаешь дивиться разнообразию нарядов икон, их сложной архитектуре — от окладов времен патриарха Никона до киотов эпохи модерна:
При этом экспозиция не подчинилась строгой хронологии: рядом с образами видим картины XVIII-XIX веков, вплотную подбираемся и к нашему 21-му. Сегодняшние художники позволяют себе игры с классическим атрибутом: то начисто лишат картину рамы, то разрисуют ее собственноручно, а то и поставят на грань китча, будто дразня зрителя. Нашлось место даже наличнику окна светелки с нижегородской резьбой — в нее Илья Глазунов облачил русскую красавицу, кстати, превратив кокошник в еще одну раму для портрета. А Дмитрий Жилинский выстроил сложную систему в трагическом триптихе «1937 год». На флангах большой композиции со сценой ареста отца — два скорбных букета в черно-золотых рамках. Надпись золотом поверху центральной картины «Посвящаю без вины погибшим:» резко контрастирует с блеклой машинописью справки о посмертной реабилитации.
Отреставрировав множество рам, сотрудники Третьяковки воссоздали разлученные пары. Опознать неизвестную, запечатленную кистью Макарова, помог герб рода Лермонтовых, венчающий замысловатую готическую раму. Многие картины утратили изначальное убранство в послереволюционной неразберихе, когда холсты вынимали из собственных рам. Им вообще не придавали значения — их не изучали, в каталоги не включали. Картины-«лишенцы» оставались без законных одеяний, а часто и без имен.
Между тем многие художники считали раму неотъемлемой частью картины. Яркий пример — баталист Василий Верещагин, делавший эскизы контекстного обрамления каждой серии своих работ. Это был настоящий театр, если не кинематограф: затянутые черным бархатом стены и потолок залов, задрапированные окна, направленный свет и даже: запахи!
А вот хрестоматийная «Опять двойка» Решетникова подчеркивает беспомощность «сталинского классицизма»: бытовая сценка в убогой квартирке, тусклая и унылая, обрамлена по образу и подобию старой живописи — и сразу бросается в глаза вся противоречивая несуразность формы и содержания. Советский багет с лепниной из гипса пытается подражать великолепию работ дореволюционных мастеров, чьи забытые имена вернула Третьяковка. Зато Петр Кончаловский, в молодости входивший в эпатажную группу «Бубновый валет», наряжал свои творения в пышные одеяния от старинных рамщиков. В 1933 году, создав лакировочный натюрморт «Зеленая рюмка», московский экс-барин самолично подобрал к необарочному полотну резную золоченую раму XIX века.
После колоссальных исследований большинство из полутора сотен экспонатов сложились в идеальные пары. А кому пары не нашлось — так вот вам просто рама, пустая и загадочная, а то и дополненная еще одной картиной в том же стиле.
Захватывающе интересный проект выплеснулся за стены Инженерного корпуса. Если посетитель доплатит 50 рублей к билету на выставку, получит бонус: можно войти еще и в главное здание Третьяковской галереи. И увидеть, например, что портрет Пушкина обрамляют маки — символ сна, вечного покоя. Или заметить, как вокруг холста Пукирева «Неравный брак» бутоны флер-доранжа душат иссохший стебель...
Итак, картинные рамы бывали из дерева и гипса, кости и серебра, украшались жемчугом, шелком и кружевом, лепниной и резьбой. Блистали изяществом рамки для миниатюр и фотографий от Овчинникова и Фаберже — шедевры ювелирного искусства прислал Исторический музей. А все богатство мотивов и смыслов, таящихся в диалоге живописи и ее одеяния, вобрал увлекательный каталог, уникальный в российской музейной практике.
