Труд: Ничей

Главная Жизнь 00:01 20 Февраля 2026 21004

Ничей

Одна судьба, один маленький человек, сбитый войной на взлете

Дмитрий ЛИХАНОВ, председатель российского Детского фонда

Напечатать

На этом фото он еще с дедушкой. А сейчас деда уже нет. Фото автора

Сиротел Никита не сразу и не вдруг. Отца своего непутевого он почти не помнил. И мама о нем не вспоминала. Звали его Денис. Вот и все, что от отца осталось. А потом и мама Оля умерла.

В 2014 году, когда Никита появился на свет, тут шла бойня, каких свет не видывал. Полыхал Северодонецк, рвались снаряды в Рубежном и Лисичанске. Может, мама во время родов надорвалась. Может, от того, что смерть кругом, а у нее грудной ребенок на руках, но так или иначе через два года она скончалась. В другое время да в ином месте она, может, и сдюжила бы, выходили бы ее врачи. Да только в Рубежном в ту пору врачей уже не было: кто уехал, кто уволился. На тысячу с лишним детских душ — ни одного педиатра. Чего уж о кардиологах говорить! В Луганск не доехать. А тут какое сердце надо иметь: Обстрелы. Прилеты. Блокпосты. Так вот и умерла мама Никиты. Хорошо, Никиту с бабушкой и дедом успели эвакуировать. Поначалу — в пункт временного размещения, а там и в квартиру брошенную.

Потом бабушка померла. Не то чтобы старая была женщина. Могла жить. Однако, когда остаешься без дома, где прошла вся твоя жизнь, без дочери единственной, еще совсем молодой, когда вот уже несколько лет война без конца и края, тогда в душе словно морок, такая безмерная тоска, от какой нигде не скрыться.

Впервые я оказался в Рубежном на второй год войны, когда еще вздрагивали стены домов от дальних ударов тяжелой артиллерии, шли мимо блокпостов бесконечные вереницы мотолыг и бронетранспортеров, не было ни воды, ни тепла и лишь иногда давали электричество. На ту пору Никита уже жил вдвоем с дедом в городской квартире, которую им передала на время местная администрация. В квартирешке той на первом этаже советской хрущобы, без женского присмотра, конечно, захламленной, работал только телевизор на кухне, что вещал теперь неуместные тут шутки веселых и находчивых. На столе, укрытом цветастой клеенкой, стояла алюминиевая пепельница с несколькими окурками, пачка лекарств да фотография мамы Ольги в пластиковой рамке. Перед фотографией — грязная граненая стопочка с ломтиком белого хлеба и шоколадной конфеткой сверху.

Дед у Никиты был инвалид. Еще до войны ему ампутировали ногу. А протеза не сделали — не успели. Так он и прыгал на костылях. Жили на стариковскую пенсию. В школу Никита не ходил. Вернее, так: заходил на 15 минут, чтобы получить от учителя задание, и возвращался домой. Не он один так — все школьники Рубежного по причине обстрелов. Это еще одна боль нынешней войны. Люди не хотят уезжать из родных городов «серой зоны». И детей в интернаты отдавать не хотят. Вот и растут ребятишки в большинстве своем без нормального образования.

Да какое там, к лешему, образование! У Никиты с дедом безногим теперь одна забота — как денег добыть. Пенсии его на жизнь их более чем скромную все же не хватает. Рожки. Хлеб. Картошка. Вот и вся их пища. Никита, однако, парень уже взрослый. Одиннадцать лет ему. Значит, работать может. Копейку в дом нести.

Зарабатывает он, как и другие дети Рубежного, да и не только они, на солдатской жалости. Надевает Никита пилотку солдатскую с красной звездой, что в школе на Праздник Победы выдавали, в руки — российский флажок и бегом к блокпосту, мимо которого идет вереницей военная техника. Увидят бойцы пацаненка, вспомнят собственных ребятишек, что дома их дожидаются, — кто сотенную Никите вручит, кто целую тыщу. В прошлом месяце, утверждает Никита, заработал так аж 13 тысяч.

Никита деда жалеет. Ластится к нему ровно шкодливый щеночек. Обнимает. Оба они стрижены под ежика, потому как у деда есть машинка, которой он и себя, и внука теперь стрижет.

Я спросил Никиту, что самое страшное на войне. И он рассказал мне историю про то, как солдат на его глазах убил из автомата собачонку. Казалось бы, какая ерунда! Ведь на войне человек убивает человека, а тут всего лишь собачонка. Но для ребенка войны даже смерть животного — страшное переживание. Это первое, что он вспоминает, когда его спрашивают о войне.

Когда я вернулся в Москву, поведал о Никите своему духовнику — настоятелю храма Святителя Николая в Толмачах протоиерею Николаю Соколову. И тот захотел Никите с дедом помочь. Отправил ему буквально на другой день 50 тысяч. И с тех пор каждый месяц перечислял ему деньги, которые хоть и не спасали старика с мальчиком, но хотя бы помогали им выживать в тяжкое это время.

А вскоре и дед умер. Стало плохо ему, отвезли деда в больницу. Никиту в интернат. Связи в городе нет никакой. Через несколько дней сказали ему, что дедушка умер. И его даже похоронили. Никиту на похороны не позвали. Так остался он на этой земле совсем один. И ничей.

Мы встретились с Никитой вновь уже через год. Живет он теперь в приемной семье, в которой помимо Никиты еще несколько детей. Парнишка одет, обут. Не голодает. Худо-бедно учится и по блокпостам, конечно, уже не шляется. Но что-то угасло в его глазах. Та детская ласка, та привязанность наивная, которой окружал он своего безногого старика, куда-то ушла без следа. Боюсь, навечно.

И дело тут, конечно, не в том, что маленький человек остался в этом мире совсем один. Сколько таких сирот плодит земля наша чуть ли не каждый день! Все дело в том, думается мне, что всех забрала война.

Война забирает жизни людей не только на линии фронта. Забирает в госпиталях, когда хирурги из последних сил вытягивают с того света смертельно раненного бойца. Забирает из тихого дома где-нибудь в бурятской тайге, когда от воспоминаний о мясных штурмах и фрагментах тел боевых товарищей сердцу не спрятаться и водкой не заглушить, а единственный выход — вороненый ствол двенадцатого калибра во рту. Забирает и вовсе безвинных: ребенка, наступившего на «лепесток». Женщину в очереди за водой случайным осколком. Согбенного старца обломком дрона. И все это неизменные спутники войны.

Хуже всего, когда война лишает надежды, лишает смысла и цели человеческой жизни, выхолащивая из него саму эту жизнь. Отнимая душу его навек. В отличие от пули или осколка, такая смерть не так заметна. Можно сказать, легкая, убивает не сразу. Возможно, месяцами и годами. А когда умираешь, никто и не поймет, что виною тому война.

Я бы очень хотел, чтобы мальчик из Рубежного навсегда забыл о войне. И никогда о ней не вспоминал. Для этого должны пройти годы. Может, и десятки лет. Быть может, вся его жизнь. Но и тогда, на склоне лет, он наверняка будет вспоминать деда на костылях, смерть матери, руины Рубежного.

Свое военное детство.

17 февраля 2026 года

Жизнь 19:01 / 10 Октября 2026 11308

О чем я подумала, когда машина летела в озеро

В моем детстве простые вещи запоминали сразу - на то они и простые

Гузель Агишева

Труд

Забыла наушники, а за окном темень, ничего не видно, так что высматривать что-то и отвлекаться не получается. Двери вагона на шарнирах — каждый входящий и выходящий энергично их распахивает...