Труд: ЭММАНУИЛ ВИТОРГАН: ГОРДИТЕСЬ НЕРАВЕНСТВОМ С ПОДЛЕЦАМИ

Главная Жизнь 01:01 22 Августа 2001 163

ЭММАНУИЛ ВИТОРГАН: ГОРДИТЕСЬ НЕРАВЕНСТВОМ С ПОДЛЕЦАМИ

Долгое время народный артист России Эммануил Виторган никому не давал интервью, тяжело переживая утрату своей любимой супруги Аллы Балтер, с которой последние годы вместе работал в Театре имени Маяковского. Лишь постоянная занятость в репертуаре спасала,

Березин Валерий

Напечатать

- Если говорить о самом наболевшем, то сегодня это...
-Я совсем недавно пережил такую боль, что любая другая ничто по сравнению с ней. Думал, что родители будут всегда, потому как папа дожил до 91 года, а мама - до 89 лет. И как-то все подряд ушли - мама, папа, Аллочка. Оказывается, жизнь - очень короткая штуковина. Поэтому сегодня я воспринимаю очень многое совсем по-другому. Моральные ценности, конечно, не поменялись, а вот какие-то бытовые, политические вопросы стали для меня не столь значимы. Значимой осталась профессия. Хотя нынче я позволяю себе то, чего не позволял прежде, - например, могу предупредить в театре, что неделю меня не будет. Раньше я очень болезненно реагировал на какие-то измены, "подставки", сегодня воспринимаю их гораздо проще.
- Разве люди вас не поддерживают? Многие вас любят...
- Насчет любят - не знаю, но скажу без кокетства, что публика хорошо ко мне относится. Зритель - он странный бывает. Часто сопоставляет жизнь, которую ты в искусстве проживаешь, с твоей собственной. Я переиграл кучу мерзавцев и при этом ко мне замечательно относятся.
- Кем бы вы стали, если бы не были актером?
- Даже представить себе не могу, чем бы еще мог заниматься. В школе у меня никогда не было тяги к точным наукам. Ужасно плохо учился по математике, физике, химии. Но любил литературу, с четвертого класса ходил в драмкружок. Театр так плотно вошел в мою жизнь, что все остальное меня не интересовало. И не интересует.
- Со стороны кажется, что вы человек бесконфликтный. Но вам приходится работать и со слабыми режиссерами. Как отстаиваете свою точку зрения?
- А я хитрый и не конфликтую с режиссурой, которая мне не нравится. Просто стараюсь создать такую ситуацию, когда меня оставляют в покое, и я сам себе делаю роль. После чего в большинстве случаев постановщики остаются довольны.
- А сами бы вы хотели ставить?
- Иногда я позволяю себе такую наглость - заниматься чужой профессией. Как мне кажется, я имею на это право, потому что работал с такими выдающимися режиссерами, как Товстоногов, Варпаховский, Попов, Гончаров, Васильев, Виктюк, Морозов. Думаю, у них я кое-чему научился. И к своему юбилею поставил спектакль "Шаман с Бродвея". По-моему, это хорошая пьеса, она затрагивает тему взаимоотношений между близкими людьми, в частности, отца с сыном. Благо у меня есть сын - актер, и нам не надо было "сочинять" в спектакле эту родственную атмосферу. Кстати, я пригласил Максима не потому, что у него нет работы - он и в Ленкоме играет, и в "Табакерке", просто уж очень нам обоим подходит материал. Мы сегодня довольно часто ездим с этим спектаклем по периферии и в Москве его играем.
-Театр, на ваш взгляд, сильно изменился? Не стал ли он деградировать с появлением антрепризы?
- Как мне кажется, появление антрепризных спектаклей во многом подстегивает стационарные театры и дает артистам возможность работать, ведь они далеко не всегда заняты в репертуаре своих театров. К примеру, в моей "Маяковке" - масса "звездунов", как я их называю, и каждому из них нужно дать большую роль. Я, конечно, могу посочувствовать нашему художественному руководителю Андрею Гончарову, ибо всех не займешь, но ведь артисты тоже не могут долго простаивать. И если, скажем, Костолевский и Лазарев не имеют премьеры пять-шесть лет, то это, извините, ненормально. Поэтому они вынуждены идти в антрепризы. Кстати, там далеко не все так плохо. Пьесы встречаются хорошие и не всегда, к слову, легковесные. По моему убеждению, зритель на спектакле должен задуматься, сопоставить свою жизнь с тем, что видит на сцене. Когда мне начинают говорить: жизнь у нас и так тяжелая, а тут еще надо в театре сидеть и думать, - мне искренне жаль таких людей. Естественно, мы тоже в какой-то степени виноваты, что падает культурный уровень зрителей.
- А вам не кажется, что размывается тот культурный слой, который существовал раньше?
- Похоже, что так. Одно время я регулярно ездил на метро (так быстрее добраться до Каширки) и смотрел, что люди читают. В основном детективы, легковесные романчики. Я понимаю, дорога не располагает "к серьезу", но, как мне кажется, придя домой, они тоже не станут читать Достоевского, а тупо уставятся в телевизор... Черт побери, не кажется ли вам, что сейчас я похож на древнего старика, который брюзжит: вот наше поколение было лучше?.. Но что поделать, если мне хочется, чтобы у людей не исчезала потребность в прекрасном и они не погрязали в быте?
- Но вы тоже не чужды комфорту. Это видно хотя бы по тому, как вы изысканно одеваетесь...
- Мы с Аллочкой всегда производили впечатление зажиточных, обеспеченных людей, и у нас, как правило, занимали деньги. Если даже денег в доме не было, то мы сами занимали, а в долг давали, чтобы не ронять марку. Вот таким выпендрежем занимались. При этом до сорока лет жили в коммуналке, в 18-метровой комнатке общежития Театра Станиславского. Кроватка сына Максима была отгорожена шкафом. Производя впечатление напористого и делового человека, я никогда не позволял себе прийти, стукнуть кулаком по столу и что-то зычно потребовать. Причем мы с Аллочкой в театре всегда играли только главные роли, никогда не были во втором составе. Когда Максиму пришла пора идти в школу, тут мы не выдержали и пришли к директору: "Как вам не стыдно!" "Да, да, да", - сказал он и дал нам квартиру.
- Тот, кто не выслуживается перед начальством, и звания получает слишком поздно.
- И не говорите! В отношении меня все долго делали круглые глаза и удивлялись: "Как, у вас нет звания?" Мы же честно занимались своим делом, никогда ничего не просили, не влезали в склоки. Хотя в отсутствии твердой жизненной позиции нас упрекнуть по-моему нельзя. Во времена "застоя" мы вместе с коллегами подписали письмо в защиту Анатолия Васильева, Бориса Морозова, Иосифа Райхельгауза, работавших в Театре Станиславского, которые оказались неугодны управлению культуры. Чиновники испугались, что их спектакли "Васса Железнова", "Взрослая дочь молодого человека", "Сирано де Бержерак", "Брысь, костлявая, брысь!" "испортят" зрителей, посеют смуту. Поэтому заставляли режиссеров бесконечно их переделывать.
Сегодня ничего такого нет и в помине, театр живет, как ему хочется. Но беда заключается в том, что за последние годы мы пришли не к свободе, а к вседозволенности, где выигрывает тот, кто нахальнее, у кого совести нет. При этом я понимаю, что в театре не может быть равенства. У Александра Володина есть стихи на эту тему, которые я бесконечно люблю:
Умные, дорожите неравенством с глупцами.
Честные, гордитесь неравенством с подлецами.
Сливы, цените неравенство с вишнями!
Города должны быть непохожи, как люди,
Люди непохожи, как города.
Свобода и братство - равенства не будет.
Никто. Никому. Не равен. Никогда.
- Позвольте деликатный вопрос: вы чувствуете какое-то неравенство в смысле своей национальности?
- Мне этого сейчас не дают понять. Но мой папа через это прошел. Его трижды из партии исключали, хотя он был всего-навсего мукомолом и работал с утра до ночи на фабрике. Брат мой окончил школу с золотой медалью, а по тем временам это давало право поступать во все институты без экзаменов, но его не приняли ни в Ленинграде, ни в Москве, и он вынужден был уехать в Новочеркасск под Ростовом. Были свои раны и у меня. Помню, однажды я вошел в класс, где собрались ребята, с которыми я играл в футбол, и мой товарищ, приходивший в наш дом, сказал: "Вы, суки, евреи, вы отравили Горького". У меня от этих слов в глазах потемнело. Началась драка, нас еле растащили.
Уже значительно позже, когда я снимался в фильме "Миссия в Кабуле" и мы должны были ехать на съемки в Афганистан и в Индию, меня не выпустили. Ну меня ладно, но ведь и режиссера-постановщика Леню Файнциммера тоже не пустили. Я бросился к директору картины, а тому было стыдно, неловко, и он говорит: "Иди в обком!" Я пришел к завкультотделом, такой большой женщине с начесом, и рассказал ей всю эту историю, ссылаясь на какое-то недоразумение. А она мне говорит: "Нет тут никакого недоразумения, просто ты еврей". Не поверите, я после этого рыдал как мальчишка, слезы просто струями лились из моих глаз...
К счастью, больше такое не повторялось. И слава Богу. Ведь для него люди все равны.

Жизнь 19:01 / 10 Октября 2026 13801

О чем я подумала, когда машина летела в озеро

В моем детстве простые вещи запоминали сразу - на то они и простые

Гузель Агишева

Труд

Забыла наушники, а за окном темень, ничего не видно, так что высматривать что-то и отвлекаться не получается. Двери вагона на шарнирах — каждый входящий и выходящий энергично их распахивает...