Наступил новый арт-сезон, зарифмованный с беспокойной осенью столетней давности. Лейтмотив — дань тому 17-му году, после которого ни Россия, ни мир уже никогда не могли стать прежними. Недаром многие историки исчисляют настоящее начало ХХ века не от круглой календарной даты, а от 1917-го. Дань юбилею несет даже 7-я международная биеннале современного искусства, под девизом «Заоблачные леса» таящая не только новации вроде VR-искусства [виртуальная реальность], но и перекличку с русским авангардом. Однако до подлинного осмысления «главного события ХХ века» еще далеко. Парадокс: ближе отечественных деятелей к этому подошел китайский мастер, живущий в Нью-Йорке и развернувший сейчас свою выставку в столичном ГМИИ...
Да, странный нынче юбилей. Кажется, будто ни власть, ни интеллектуалы, ни страна в целом толком не знают, как быть с памятной датой, как относиться событиям, сто лет назад опрокинувшим Россию в иное измерение. Был ли то великий переворот? Несомненно. Катастрофа? Тоже нет сомнений. Шагнула ли Россия далеко вперед под лозунгом «Отречемся от старого мира»? Или, напротив, замедлила развитие, а то и повернула вспять? И здесь нет однозначного ответа. Откуда вообще отсчитывать нашу историю, ведь официально государству только четверть века, но кто мог бы отказаться от тысячелетней Руси? Чьей наследницей является РФ — Российской империи, выросшей из Великого княжества Московского, числившего себя преемником Византии («Москва — третий Рим»), или СССР, эту империю погубившего?
На эти вопросы, надеемся, дадут свои ответы многочисленные выставки в обеих столицах. C разных сторон они должны осветить феномен Великой русской революции, как теперь велено называть эпопею смуты с февраля 17-го до ... и тут теряешься. Какой год поставить рубежным, ибо и Гражданская война, и коллективизация — звенья одной цепи, перманентного процесса, направленного на слом хребта старой России? Возможно, ближе всех к истине Исторический музей, в проекте «Энергия мечты» избравший период до 1932 года.
Вот ключевое слово — мечта! Звучит оно и в Русском музее, где реконструируют панораму живописи первых десятилетий ХХ века, от волнений 1905 года до первой пятилетки. «Мечты о мировом расцвете» — явственный привет Филонову и прочим авангардистам, хотя дерзкие надежды соседствуют с тревогами мастеров старшего поколения вроде Репина и Серова.
Можно назвать еще десятки проектов, которые уже состоялись или вот-вот предстанут на суд публики. По преимуществу это отечественные художники, причем давно ушедшие. Например, скульптор Николай Андреев, автор памятника Гоголю и скульптурной «Ленинианы». Но портреты вождя нарочито исключили из ретроспективы, красноречиво сместив привычный акцент. Само название этой выставки в Третьяковской галерее «Некто 1917» говорит о нерешенности загадки века. Рассказ об эпохе уводит в детали, безусловно интересные, но ракурс дробится, и все сложнее понять — что же это было, чем отозвался в мире 17-й год?
Особняком стоит проект ГМИИ имени Пушкина, где прибегли к магии современного искусства. Символично: contemporary art — наследник авангарда, который стойко ассоциируется с революцией. Место знаковое — рядом с Кремлем, в октябре 17-го оказавшимся в эпицентре Московского восстания. Так лаконично и названо: «Октябрь». Автор мегапроекта художник Цай Гоцян — звездный эмигрант из Китая, живущий в Нью-Йорке гражданин мира. Предложение ГМИИ о выставке принял без колебаний, но с условием: она будет посвящена революции, и именно русской. Результат ошеломил цельностью и эмоциональной силой.
Цай кардинально преобразил облик ГМИИ изнутри и снаружи. Классический фасад здания на Волхонке он загородил гигантской кучей детских колясок и кроваток (их безвозмездно принесли москвичи). Это вещи пожившие, в них выросли дети, а теперь в каждой колыбельке растут березки. Постепенно листва начинает желтеть и осыпаться — вечный круговорот человеческой жизни. Но в России, население которой, по прогнозам великого Менделеева, к концу ХХ века должно было составить 500 миллионов человек, это неизбежно звучит как реквием по невинно убиенным, погибшим в войнах и прочих социальных катаклизмах.
Цай предлагал и более радикальный жест — пиротехническое шоу на Красной площади в День города. Однако мэрия не дала разрешения, зато проект несостоявшегося фейерверка крутят на видео в режиме нон-стоп в торце анфилады ГМИИ . Взмывающие над Москвой березки, красные звезды, черный квадрат и крест — символы русской природы, истории, да и авангарду тут принесена дань. Стекающие с неба капли то черного, то красного цвета, плачущее облако, грохот взрывов сквозь музыку Чайковского, тоже октябрьскую, печально-прекрасную... Художественный язык Цая кажется до предела упрощенным, но эта простота делает его универсальным, близким всем и каждому.
Главное потрясение ждет зрителя в Белом зале: в его центре на полу «выросло» пшеничное поле из миллиона колосков. Сразу возникают ассоциации с прежней аграрной Россией: мы знаем, каково пришлось русскому крестьянству в ХХ веке, помним и страшный «закон о колосках». Герб и главный символ СССР — серп и молот — выстрижен на поле, а целиком виден лишь в огромном зеркале, подвешенном к потолку. В нем заодно отражаются колонны и ошарашенные люди в перевернутом мире. А по стенам, как обычно, картины: два длинных, как древние свитки, полотна в технике «пороховой живописи», фирменной у Цая. Обрывки старых черно-белых фото уносит «Река». Напротив вольготно полыхает жаркими красками «Сад», где растут алые маки и гвоздики — в Китае и России «цветы революции», а в Европе скорее знак траура. Цай рисует широкими мазками — и его картина «мирового пожара» дает, пожалуй, наиболее острое осмысление октября 17-го.
