Труд: "В НАЧАЛЕ БЫЛО СЛОВО"

Главная Жизнь 01:01 24 Апреля 2003 148

"В НАЧАЛЕ БЫЛО СЛОВО"

ФЕДОР ТЮТЧЕВ
1803 -1873
Иван Аксаков записал в долго остававшейся единственной

Напечатать

ФЕДОР ТЮТЧЕВ
1803 -1873
Иван Аксаков записал в долго остававшейся единственной тютчевской биографии такие примечательные слова доктора-немца о поэте, лежавшем как бы в забытьи после удара: "Er horcht, er denkt" ("Он слушает, он думает").
Тютчев принадлежал к слушающим все - даже неслышимое. Тютчев принадлежал к думающим даже кожей. Но его мысли не были умственными. Мысль для него была высшей формой чувства.
Жаль, что ни на одном памятнике Тютчеву не выбиты слова автора "Войны и мира": "Без Тютчева нельзя жить". А ведь и правда нельзя. Его четверостишие "Умом Россию не понять..." неизменяемо бессмертно, независимо от политической чехарды, казалось бы, взаимоисключающих систем, в которых есть некая неизлечимая одинаковость.
Мой бывший американский студент, ставший вице-президентом одной из фирм, поведал мне забавную историю, как Тютчев помог ему с подписанием контракта. Русские партнеры на переговорах внезапно заявили, что американская доля должна быть несколько ниже.
- Почему? Мы же договорились, - закипятился американец.
Ответ, сопровождаемый вздохом и пожиманием плеч, был лаконичен: "Взятка..." "Но ведь мы уже учли взятку", - чуть не застонал американец. "Того мужика сняли... Пришел новый..." - объяснили непонятливому иностранцу. Тогда он горестно процитировал по-русски вышеупомянутое тютчевское четверостишие, особенно напирая на не очень-то обнадеживающее: "...В Россию можно только верить". Русские партнеры ошеломленно переглянулись. "Слушай, откуда ты Пушкина на память шпаришь?" - "Да я изучал русскую поэзию в Оклахоме у вашего поэта - у Евтушенко". - "Евтушенко? Так он же умер..." - "Да нет, мы с ним недавно в теннис играли, - защитил меня от преждевременной смерти мой ученик. - А стихи не Пушкина. Это Тютчев, его современник". - "Слушай, дай слова списать, - оживились русские партнеры. - Ведь как будто сегодня написано. Все про нас... Во дает этот твой Тютчев..." - "Почему мой? - возразил американец. - Он ваш..." В результате взятку они взяли на себя, и контракт был подписан.
Бьюсь об заклад, что Тютчеву вряд ли было "дано предугадать", что его слово когда-нибудь "отзовется" именно этак.
Как дипломат он умер в чине тайного советника, но и как поэт он навсегда останется тайным советником России. Его ненавязчивые советы об отношении к родине, любви, смерти, истории, религии рассыпаны по страницам его совсем неувесистых книг, которые, по выражению Фета, "томов премногих тяжелей".
Федор Тютчев родился в селе Овстуг, в сорока верстах от Брянска. Я бывал там, очарованный никуда не поспешающей, обмелевшей с тютчевских времен Десной, по которой я, мой сын Саша и брянский литературовед Евгений Потупов, тоже не поспешая, двигались на старенькой моторке к Новгороду-Северскому, слыша вдали плач Ярославны, казалось, заклинающей, чтобы Россия не обмелела и сама. Здесь, где когда-то завязалась пуповина будущей великой Руси - Киевская Русь, ощущалась до дикости неестественной граница между Украиной и Россией, и мы с наслаждением ее нелегально пересекли.
Толстой при знакомстве с Тютчевым поразился, как этот дипломат, говоривший и писавший по-французски свободнее, чем по-русски, оценил в его севастопольских рассказах сочные солдатские выражения. Но именно скрещение русского духа со знанием европейской культуры и было замесом всех гениев России. Изоляционизм, замешенный лишь на нелюбопытстве и самодовольстве, загонял Россию обратно с пахнущих свежей стружкой и ветрами всего человечества петровских верфей в запаутиненные чуланы. Пушкинизм, а не плюшкинизм - вот был выбор Тютчева.
Но гусарство гуляк пушкинского поколения уже не было свойственно ни Тютчеву, ни его окружению. В рукописи случайно не сосланных поэтов из-за спины предостерегающе заглядывали недавние виселицы. Тютчев заклинал Пушкина и, может быть, самого себя: "...Смягчай, а не тревожь сердца!" В отличие от Пушкина Тютчев не мог бы шутливо обронить: "Поэзия, прости Господи, должна быть глуповата" или игриво пошалить: "...Под фартуком скрыта Приманка людей". Даже юмор в России перестал быть жизнерадостным и все желчнел.
Спасение, по Тютчеву, брезжило лишь в мощи России как империи. Но имперская мощь всегда подразумевала четкое расслоение общества, где высшие слои подавляют низшие. А вот тут-то из, казалось бы, монархиста Тютчева высовывался либерал. В отношениях с собственными крепостными Тютчев был больше поэт, чем крепостник. Дядька Афанасьич (крепостной Николай Афанасьевич Хлопов), умирая, подарил своему "барину" икону с отнюдь не рабской надписью: "В память моей искренней любви и усердия к моему другу Федору Ивановичу Тютчеву".
Отец поэта Иван Николаевич был воспитанником Греческого корпуса, основанного на практически неосуществимой мечте освобождения Константинополя от турок, - и Тютчев унаследовал отцовскую надежду на объединение всех славян во главе с Россией, и именно эта идея привела его в дипломатию. Как дипломат Тютчев надолго покинул Россию, казалось, тем более отдаляясь от нее, чем дольше продолжалась служба. Но это только так казалось. Его иностранные жены: первая - безвременно скончавшаяся Элеонора Петерсен, а потом вторая - Эрнестина Дернберг понимали, насколько необходим российский воздух Тютчеву, и порой даже уговаривали его поехать домой, чтобы набраться сил.
Но состояние лучших умов России во второй половине 30-х годах было угнетенным, обществу было не до поэзии. Напечатанные в 1836 году в двух номерах "Современника" 25 стихов Тютчева были мало кем отмечены, за исключением Вяземского и Жуковского, порекомендовавших эти стихи Пушкину. Пушкин и Тютчев, однако, так и не встретились лично. Четыре года разницы между ними из-за тогдашней концентрированности исторических событий были довольно длинным временным расстоянием.
Вернувшись наконец в Россию, Тютчев в итоге сделал блистательную карьеру: его даже назначили председателем Комитета цензуры иностранной. Но личная жизнь все усложнялась.В 1850 году он встретил Елену Денисьеву, которая была моложе его на двадцать два года, и влюбился в нее на всю жизнь, хотя одновременно писал совершенно искренне своей жене Эрнестине: "Ты... самое лучшее из всего, что известно мне в мире..." В отличие от "иностранных", вымуштрованных светским этикетом жен юная Лелинька бывала иногда буйной, и однажды, вспыхнув, запустила в Тютчева бронзовой статуэткой, но, к счастью, промазала. Несмотря на ее вспышки, он души в ней не чаял, разрешил ей носить его фамилию и завести трех детей, записанных на него. Личная жизнь его раздвоилась, а если добавить к этому и третье русло, по которому она текла, - карьеру, и, наконец, четвертое русло - поэзию, то можно лишь подивиться широте и энергетике такого характера.
Тютчев умер в возрасте Пастернака. Перед смертью сердце Тютчева, равно как и пастернаковское сердце, разрывалось между двумя дорогими ему женщинами. Так же, как Пастернак, будучи добрейшим человеком, он мучил, того не желая, обеих женщин и самого себя.
Такой ошеломляющей нежности к женщинам, как у Пушкина и этих двух поэтов, нет ни у кого, что особенно выделяет их на фоне некоторых крупных мастеров - таких, как Ходасевич, Твардовский, Слуцкий, Бродский, трагически лишенных благодатного дара выражения любви в стихах.
Сходство Пастернака с Тютчевым многопланово: их объединяет близость к немецкой культуре, блестящая философская образованность, сочетание поэзии мыслительной и чувственной, интерес к политике, без которого, хотим мы этого или не хотим, не существует великих поэтов.
Князь Иван Гагарин писал о Тютчеве: "Самым большим, самым глубоким наслаждением для него было присутствовать на зрелище, которое развертывается в мире, с неослабевающим любопытством следить за всеми его изменениями..." Не это ли "неослабевающее любопытство" помогало не потерять дара любви и Тютчеву, и Пастернаку до конца их дней?
ОН ОШИБСЯ...
Седину неухоженную нахлобучив,
ненасытную юность свою
под очками застенчиво пряча,
всех измучив собой,
как он мучился,
Тютчев,
доводя своих женщин,
как свечи,
до смертного плача.
Он покинул Россию,
казалось,
на двадцать два года.
Но глаза понапрасну
по родине не моросили,
и еще существует у русских такая порода:
власть для них чужестранка,
а там, где они, - там Россия.
Он ошибся,
когда он считал, что служил этой власти,
и глядели насмешливо
пуговицы на вицмундире.
Он служил только собственной
испепеляющей страсти
к власти слова,
которой нет царственней в мире.
Беззащитнее Бога он был
и мудрее науки,
а внутри прорастало
всех ангелов пение хоровое,
и на страшной такой высоте
замерзали Денисьевой руки
в облаках седины
над его ледяной обжигающей головою...
ПОСЛЕДНИЙ КАТАКЛИЗМ
Когда пробьет последний час природы,
Состав частей разрушится земных:
Все зримое опять покроют воды,
И Божий лик изобразится в них!
Не позднее 1829
* * *
Люблю глаза твои, мой друг,
С игрой их пламенно-чудесной,
Когда их приподымешь вдруг
И, словно молнией небесной,
Окинешь бегло целый круг...
Но есть сильней очарованья:
Глаза, потупленные ниц
В минуты страстного лобзанья,
И сквозь опущенных ресниц
Угрюмый, тусклый огнь желанья.
Не позднее апреля 1836 г.
* * *
Слезы людские, о слезы людские,
Льетесь вы ранней и поздней порой...
Льетесь безвестные, льетесь незримые,
Неистощимые, неисчислимые, -
Льетесь, как льются струи дождевые
В осень глухую, порою ночной.
<1849>
* * *
Умом Россию не понять,
Аршином общим не измерить:
У ней особенная стать -
В Россию можно только верить.
1866
* * *
Нам не дано предугадать,
Как слово наше отзовется, -
И нам сочувствие дается,
Как нам дается благодать...
1869
* * *
Природа - сфинкс. И тем она верней
Своим искусом губит человека,
Что, может статься, никакой от века
Загадки нет и не было у ней.
1869
К. Б.1
Я встретил вас - и все былое
В отжившем сердце ожило;
Я вспомнил время золотое -
И сердцу стало так тепло...
Как поздней осени порою
Бывают дни, бывает час,
Когда повеет вдруг весною
И что-то встрепенется в нас, -
Так, весь обвеян дуновеньем
Тех лет душевной полноты,
С давно забытым упоеньем
Смотрю на милые черты...
Как после вековой разлуки,
Гляжу на вас, как бы во сне, -
И вот - слышнее стали звуки,
Не умолкавшие во мне...
Тут не одно воспоминанье,
Тут жизнь заговорила вновь, -
И то же в вас очарованье,
И та ж в душе моей любовь!..
1870
1 Стихотворение обращено к баронессе Амалии Крюденер. Увлечение поэта ею относится к середине 1820-х годов.

Жизнь 19:01 / 10 Октября 2026 13238

О чем я подумала, когда машина летела в озеро

В моем детстве простые вещи запоминали сразу - на то они и простые

Гузель Агишева

Труд

Забыла наушники, а за окном темень, ничего не видно, так что высматривать что-то и отвлекаться не получается. Двери вагона на шарнирах — каждый входящий и выходящий энергично их распахивает...