Труд: "РУССКАЯ БОЛЕЗНЬ" ПРОФЕССОРА ГЕРРА

Главная Жизнь 01:01 28 Июля 2005 152

"РУССКАЯ БОЛЕЗНЬ" ПРОФЕССОРА ГЕРРА

Классик русской лирико-импрессионистской прозы Борис Зайцев как-то написал о Ренэ Герра: он "такой, будто родился в Калуге". И, действительно, этот уроженец солнечного Прованса внешне похож на преуспевшего дореволюционного купца с берегов Оки или Волги. П

Прокофьев Вячеслав

Напечатать

Ренэ Герра - профессор славистики Ниццкого университета и обладатель самой крупной в мире коллекции книг, рукописей, живописи русского зарубежья. У него множество друзей, немало и недоброжелателей, которые в свое время пустили слух о том, что этот чистокровный француз на самом деле "русак по имени Роман и по фамилии Герасимов".
- К этому можно добавить, что моя бабушка якобы была графиней, а я состоял на службе в КГБ, - раскатисто смеется месье Герра. - А все потому, что неплохо говорю по-русски.
Неплохо - это он скромничает. Он так блестяще владеет нашей речью, с явным удовольствием сдабривая ее всевозможными шутками-прибаутками. Но дело не только в этом. Ренэ Герра - бездонный кладезь информации о богатейшей культуре русской эмиграции, о Серебряном веке, который начался на берегах Невы и Москвы-реки, а закончился в Париже и на Лазурном Берегу.
- Вы спрашиваете, откуда у меня, как здесь говорят, "русская болезнь"? - переспрашивает он и добавляет: - Если коротко, то это судьба, случай, а если поподробнее, то слушайте. В 1956 году вместе с родителями я перебрался из Ниццы в курортный городок Канн, где моя мать получила место директрисы местной гимназии. Как-то раз к ней обратилась пожилая скромно одетая дама с просьбой дать ее внучке несколько частных уроков по математике. В обмен она предложила обучить кого-либо из семейства Герра русскому языку. Моя мама согласилась.
Мне в то время было 11 лет, и я уже изучал в школе, кроме латыни, английский и немецкий. Так к ним добавился еще один язык. Дама оказалась талантливым педагогом и незаурядной личностью. Ее звали Валентина Павловна Рассудовская, а через год второй учительницей стала Екатерина Леонидовна Таубер, по мужу Старова. Дочь доцента Харьковского университета, поэтесса, о стихах которой писали Ходасевич, Бунин, Адамович. Кстати, много лет спустя я издал два ее сборника.
Уроки проходили у Екатерины Леонидовны на дому, где часто собирались русские эмигранты, а их в ту пору только в одном Канне проживало несколько тысяч человек. Передо мной открылся мир дореволюционной России. Эдакие жители града Китежа, ушедшего под воду. Многие из них бедствовали, но достоинства не теряли. Для меня они являлись представителями великой страны, с которыми случилась катастрофа. Так мало-помалу я приохотился ко всему русскому, к ее богатейшей культуре и полюбил на всю жизнь.
С какими колоритными людьми мне довелось тогда встречаться! Сергей Иванович Мамонтов - из тех самых Мамонтовых - учился архитектуре в Берлине, воевал офицером в первую мировую, в гражданскую, затем судьба забросила его в Африку. Позднее оказался на юге Франции, написал замечательную книгу "Походы и кони" - о той страшной братоубийственной войне.
Или есаул-красавец по фамилии Косоротов. Вместе с товарищами по лейб-гвардейскому Таманскому полку он работал мусорщиком и одновременно исполнял обязанности регента православной церкви, устроенной в обычном гараже. Среди моих учителей был и князь Гагарин. Долгое время он тянул лямку чернорабочим, потом женился на богатой англичанке, которая прельстилась его титулом. Каждый год в Канне устраивали праздник русской культуры, и я принимал в нем участие. Моим коронным номером была роль Лжедмитрия в сцене встречи с Мариной Мнишек у фонтана из "Бориса Годунова".
- Как произошла ваша встреча с Борисом Зайцевым?
- Еще в гимназические годы я несколько раз ездил в лагерь Российского студенческого христианского движения (РСХД) и там перезнакомился со многими русскими, в том числе с умнейшим человеком, философом-богословом Владимиром Николаевичем Ильиным. Так что, когда я оказался в Париже, где сначала учился в Институте восточных языков, а затем в Сорбонне, у меня уже были адреса и прочие полезные зацепки. Творчество Бориса Зайцева, единственного, который был с Иваном Буниным на "ты" - тот познакомился с будущей женой Верой Николаевной в московском доме Зайцева в 1905 году, - меня всегда интересовало. По окончании университета для меня естественным было желание написать диссертацию, посвященную этому, как его иногда называют, последнему русскому классику. Я отправил ему письмо и вскоре получил ответ с предложением встретиться.
К тому времени писателю было уже хорошо за 80, и он, как мне показалось, весьма обрадовался тому, что к нему впервые за четыре с лишним десятка лет жизни на чужбине проявил профессиональный интерес француз-филолог. Ведь на Западе на русских эмигрантов и их культуру смотрели как на нечто реликтовое. Ее игнорировали, если не сказать, - ретировали. К тому же нельзя сбрасывать со счетов тот факт, что тогдашняя профессура за некоторым исключением была настроена весьма просоветски. Я оказался единственным студентом-славистом, который не только не чуждался "старых русских", но и тянулся к ним. Диссертацию написал, а с Борисом Константиновичем сдружился настолько, что последние четыре года его жизни был в роли литературного секретаря.
- Не тогда ли вы начали собирать вашу коллекцию? Рассказывают о вечерах у вас дома в парижском пригороде Медоне...
- О них даже писала Ирина Одоевцева в мемуарах "На берегах Сены". У меня в гостях часто бывали художники Юрий Анненков, Сергей Шаршун, Дмитрий Буушен, поэт-соратник Гумилева Георгий Адамович и многие другие. Откровенно говоря, собирательством я стал заниматься еще в юности. Это были открытки с видами России. В Париже стал выискивать и покупать периодику, книги, изданные на русском языке за рубежом - в Праге, Белграде, Харбине, Париже. Они выходили крошечными тиражами и сейчас являются библиографической редкостью. Примерно треть из 40 тысяч томов моей коллекции обладает инскриптами - надписями и посвящениями авторов. К примеру, Ходасевича - Георгию Иванову или Бунина - Ремизову. Кстати, у меня в коллекции 500 книг только одного Ремизова с его автографами, в том числе уникальная рукописная книга, посвященная Сомову.
Затем идет рукописный отдел моего собрания. Это десятки тысяч листов. Письма Бунина, Шмелева, Набокова, Цветаевой, богословов Сергея Булгакова, Николая Лосского, Ивана Ильина. Есть рукописи Державина, Льва Толстого, Тургенева. Уникальная любовная и до сих пор не опубликованная переписка Набокова, за которой я охотился 20 лет, сотни неизвестных писем Бальмонта, архив возлюбленной Бунина - Галины Кузнецовой, завещанный ею мне незадолго до смерти. Около пяти тысяч работ более чем ста художников. Какие имена? Коровин, Бакст, Кустодиев, Серебрякова, Яковлев, Бенуа.
- Чтобы собрать такое богатство, требуется не только время и усердие, но и немалые средства...
- Коллекция - дело моей жизни, а не забава богатого человека. Многое покупал на аукционах, выменивал. Есть вещи, которые мне дарили. Почему дарили? Да потому, что со многими художниками я дружил, как с теми же Анненковым, Андреенко, Шаршуном, о котором написал монографию, с абстракционистом Ланским, с соратником Малевича Мансуровым. Они поняли и оценили то, что я, француз, возложил на себя миссию сохранить, не дать распылиться по свету, а то и пропасть памятникам великой культуры. Кто-то из-за этого даже назвал меня в шутку Иваном Калитой. Ничего из своего собрания я не продаю, хотя предложения поступают регулярно. Я ведь не просто коллекционер, я - коллекционер-хранитель. Я собираю воедино то, что имеет непреходящую ценность, предоставляет доступ к неизвестным пластам русской культуры XX века. Одновременно я исполняю долг перед теми близкими мне по духу русскими людьми, которые доверили мне самое дорогое.
- Как вам видится будущее вашего собрания? Ведь речь идет о коллекции, место которой в музее.
- Все мы, как говорится, под Богом ходим. Понятно, что на тот свет никто с собой ничего не возьмет. Хотя я пока туда не собираюсь, но некоторые меры предпринял, чтобы коллекция осталась как единое целое.
Конечно, музейный вопрос - для меня тема весьма острая. Я поднимал его как в Париже, так и в Москве. Первоначально попытался основать музей русской культуры в изгнании во французской столице. Российский посол Александр Авдеев провел ряд встреч на разных уровнях. После долгого молчания из мэрии ответили в том духе, что, мол, их этот проект не очень интересует. Сейчас возник другой вариант - организовать музей в моем родном городе Ницце, где жили многие русские и дореволюционные, и белые эмигранты, куда ежегодно приезжают отдыхать десятки тысяч граждан нынешней России. Но одного музея, как мне кажется, мало. Надо на его основе организовать научно-исследовательский центр, где могли бы работать литературоведы и специалисты в области искусства. Только чтобы разобрать скопившиеся у меня материалы, потребуется не один год. А поскольку мой девиз: "ни дня без находки", то не трудно догадаться, что коллекция будет и дальше расти.

Напечатать

Жизнь 14:34 / 08 Мая 2026 10080

Три группировки ВС РФ уничтожили за неделю почти 4000 боевиков ВСУ

Противник понёс эти потери в зонах ответственности группировок войск «Север», «Юг» и «Запад»

Кадр видео с сайта Министерства обороны России

В ходе специальной военной операции группировки войск «Север», «Юг» и «Запад» вооружённых сил России со 2 по 8 мая уничтожили без малого четыре тысячи украинских боевиков. Об этом сообщила пресс-служба Министерства...