Ее неповторимость, уникальность, особость проявлялись во всем. В пленительном изяществе всего ее облика, в котором хрупкость, ранимость, женственность и жертвенность удивительным образом сочетались с несгибаемым нравственным стержнем, всегда ощутимым и в ее героинях, и в ней самой.
В редкой музыкальности и пластичности, виртуозном владении жестом и голосом, пользоваться которыми с такой же природной естественностью и головокружительным шармом среди наших актрис умела разве только Любовь Орлова, а из зарубежных кинодив этим редким даром обладали, пожалуй, лишь Марлен Дитрих и Лайза Минелли.
В глубоком драматическом даре, позволившем Гурченко после шлейфа изящных
В ее незаурядных литературных способностях, так неожиданно и ярко проявившихся при написании автобиографических книг «Мое взрослое детство», «Аплодисменты», «Люся. Стоп!». Столь живо, памятливо, исповедально (а исповедь — это бесстрашная искренность, говорили древние) никто из наших актеров и актрис, смею думать, о себе и о времени не написал — разве только Нонна Мордюкова, равновеликая ей глыба в русском искусстве второй половины ХХ века.
Наконец, надо сказать и о присущем Гурченко редкостном даре творить свою собственную жизнь, судьбу — вопреки невезухе, немилосердным обстоятельствам, выпавшим ей, как и всему ее поколению, полной мерой. Прозрачная от недоедания девочка, приехавшая поступать во ВГИК с папиным баяном и неистребимым, как казалось многим, харьковским акцентом, она познала на своем творческом веку много всякого и разного. И головокружительный взлет славы, настигший ее после немыслимого успеха «Карнавальной ночи». И горечь последовавшего затем многолетнего забвения, которое она остро переживала. И вероломство публики, легко предающей своих вчерашних кумиров. И душевные травмы, и травмы физические — в том числе закрытый перелом ноги, случившийся во время съемок фильма «Мама»:
Гурченко прошла через все эти испытания, не жалуясь, не скуля, не проклиная немилосердную актерскую долю, а работая, всматриваясь, вслушиваясь в жизнь и в себя.
Не было ролей в кино — играла в театре. Рассталась с Театром киноактера — стала больше выступать с концертами: пела в ЖЭКах, на заводах и шахтах, даже в тюрьмах — лишь бы работать, лишь бы дать выход творческой энергии, клокотавшей у нее внутри. В перерыве между репетициями и экспедициями разучивала новые песни, читала стихи, выпускала пластинки и диски, писала книги, снималась на телевидении, создавала вместе с мужем, продюсером Сергеем Сениным, музыкальные спектакли. И всегда бросалась в новый фильм, как в огонь (это ее собственное сравнение), сжигая, переплавляя себя в каждой роли, как смерти боясь самоповторов, привычной игры на автопилоте. А когда после «Старых кляч» ролей практически не стало вовсе — подступил «неснимабельный» возраст, — сама в качестве режиссера взялась за фильм «Пестрые сумерки». И в 75 лет поставила его! Это, пожалуй, самый запоздалый и самый неожиданный дебют в истории мирового кино:
Сегодня, в эпоху быстро вспыхивающих и столь же быстро гаснущих медийных звездочек, для меня (да и для всех) очевидно: Гурченко была не просто актрисой, исполнительницей, а многогранной,
