«У меня счастливо все совпало», — говорит она про себя. Надежный муж, четверо детей, любимая работа. Когда Олеся Железняк выходит на сцену, зал встречает ее аплодисментами. Яркое дарование: комическая актриса. А в жизни тонкая, глубокая, сомневающаяся. Похоже, и в родном «Ленкоме» у актрисы наметился новый поворот...
— Олеся, если посмотреть ваш график, можно сделать вывод, что у вас чуть ли не стопроцентная занятость, максимум возможного. Вы можете назвать себя успешным, состоявшимся человеком в профессии?
— Думаю, мало кто из актеров может про себя такое сказать. Моим сыну и дочке, которые пошли в эту профессию, я не устаю напоминать: артист всегда чему-то учится и очень редко бывает доволен собой. Каждый выход на сцену — это волевой акт. Как говорил мой мастер Марк Анатольевич Захаров, есть ремесло, а есть мастерство. Ремесло твое в чем состоит? В том, что ты обретаешь навык выходить на сцену, даже когда плохо себя чувствуешь, когда тебе не хочется играть. А мастерство — это нечто большее. Со стороны может показаться, что мне так все легко и я по жизни порхаю как бабочка. Нет. Да, я человек волевой и выносливый. Но волевая я поневоле. Нельзя успокаиваться. Всегда думаю: если ко мне что-то приходит, значит, это неслучайно. И я пытаюсь войти в эту реку, извлечь из ситуации максимум.
— Недавно видела вас в «Репетиции оркестра» — просто брызги шампанского. Кажется, это был для вас момент абсолютного счастья.
— Спасибо вам большое. Порой, когда ты выходишь на сцену, происходит какое-то чудо. Это как в мультиках показывают: фея касается волшебной палочкой — и цветок оживает, и от него идет свет... Вот так и со мной происходит. Конечно, когда ты на своем месте и любишь то, чем занимаешься, профессия отвечает тебе благодарностью. Меня сын недавно спросил: «Мама, а что важнее: когда тебе платят или когда тебе интересно играть?»
— Хороший вопрос, он не только актрис касается. И что вы ответили?
— Ответила так: здорово, когда занимаешься любимой профессией, а тебе за это еще и деньги платят. Такое вот счастливое совпадение и у меня.
— Но это сейчас у вас совпало. А «Ленком», прямо скажем, долго вас не баловал серьезными ролями. Марк Захаров чего-то в вас не разглядел?
— Марк Анатольевич навсегда в моем сердце, он мой отец в профессии. Что бы я ни делала, всегда соотношу это с ним. Приходят новые режиссеры, у них свои требования, но все равно про себя думаешь: а что бы на это сказал Марк Анатольевич?
— Ну на родителей ведь тоже обижаются. Может быть, даже сильнее, чем на чужих людей. А Марк Захаров использовал у вас лишь одну краску — комическую...
— Дело в том, что я человек жизнерадостный, и, может, это бросается в глаза? Но когда пришла в театр, я поняла, что эта профессия завязана на страдании. Если не играешь, ты пропадаешь, у тебя портится характер, начинаешь волей-неволей думать, почему та играет, а я нет. Слишком многое зависит от листочка, на котором написано распределение ролей...
Понимаете, я из семьи, которая всегда твердо стояла на ногах. Во мне много земного. Поэтому мне хотелось, чтобы если не все, то очень многое в этой жизни зависело от меня самой. Меня стали приглашать в антрепризу режиссеры Шамиров, Самгин. А они ученики Марка Анатольевича. То есть у нас одна школа, я понимаю, чего они от меня хотят... А к Захарову у меня никаких претензий не было никогда. Я всегда ему была благодарна за то, что он меня взял учиться, а потом и в театр.
— И все же сейчас у вас начался совсем другой период в театре. В прежние годы разве могли вы мечтать о такой большой и глубокой роли, как Голда в «Поминальной молитве»?
— Эту роль я получила благодаря Марку Борисовичу Варшаверу. Он мне позвонил, сказал: подумайте, попробуйте. И я тогда была против. Думала, это неправильно: восстанавливать этот спектакль, когда уже нет Марка Анатольевича. А сейчас уверена: как хорошо, что он идет. Люди должны видеть это, слышать слова и музыку. Нечто похожее произошло и с «Юноной» и «Авось». После того как с Николаем Петровичем Караченцовым случилось несчастье, многие говорили: нужно снимать спектакль. Но приняли решение ввести Дмитрия Певцова, и зрители приняли эту версию, всегда полный зал. Да и потом, этот спектакль кормит столько народу, и снять его — значит оставить людей без работы...
— То есть вы такой верный, преданный боец театра, стойкий оловянный солдатик? Как Догилева, например, или Алферова, которые тоже сидели без ролей, но о побеге из «Ленкома» не помышляли...
— Почему же, у меня время от времени возникает такое желание — уйти из театра. Это если честно. Вот и сейчас нахожусь в раздумьях. Я же просто человек, к тому же импульсивный. Впрочем, искать и находить компромисс — это тоже входит в понятие профессионализма.
— Если говорить о личной жизни, то кажется, у вас все просто замечательно. Четверо детей, прекрасный муж, который помогает вам делать карьеру... Или это всего лишь красивая картинка?
— Не картинка, но есть нюансы. Я вот вчера играла в Рязани. Приехала очень поздно домой. Думаю, надо бы прибраться. Мои все спят: у одного сломана рука, у другого завтра получение аттестата. Четыре кота, две собаки... У нас помощников нет, мы все сами. Конечно, мой муж взял на себя большую нагрузку, но мы идем вместе.
— А муж не говорил вам: Олеся, сколько можно, почему тебя дома никогда нет?
— Напротив, всегда говорит, что я должна работать, и я ему очень за такое понимание благодарна. Если бы не Спартак, все сложилось бы по-другому. Я вообще сравниваю отношения в паре с движением альпинистов. Ты всегда идешь в связке, а если кто-то оступился, подаешь ему руку, не даешь сорваться. Кстати, я однолюб во всем и отдыхать люблю в одних и тех же местах, и ходить одной дорогой. Мне нужно, чтобы все было понятно и знакомо. Мне друзья говорят: неужели тебе не хочется экстрима? А я думаю: вот не дай Бог! И так каждый день экстрим: сцена, новые роли, новые площадки, новые города.
Только не подумайте, что жалуюсь. Иногда устанешь, но посидишь, подумаешь и понимаешь: зачем менять, отказываться от того, что мне так дорого? Дай Бог, чтобы сил хватало и все это со мной подольше оставалось.
— У вас три сына и дочка. Дочь похожа на вас?
— Ей 19 лет, она учится на втором курсе Щукинского училища. Непростая девушка, более нетерпима, чем я, легко говорит «нет». С другой стороны, такой определенности многим взрослым у детей не худо бы поучиться. А вообще-то самое большое благо, которое ты можешь сделать для своих детей, — это привести их в храм. И тогда жизнь их и твоя сама управится.
— Двое из детей пошли по вашим стопам. Вы поможете им связями? Приведете, например, в театр?
— Нет, вряд ли. Мой сын в «Ленкоме» показывался, и его не взяли. Я бы и сама не хотела с сыном работать в одном театре, а тут все-таки расстроилась. Однако просить за сына точно не стану. Разве что молиться за него буду.
— Можете рассказать, как вы пришли в храм?
— Я была беременна вторым ребенком, мы должны были играть спектакль с Татьяной Догилевой. Вышли с ней перед спектаклем прогуляться. Была зима, пейзаж какой-то унылый. И вдруг она меня спрашивает: «А ты в храм-то ходишь?» «Нет, — говорю, — не хожу». «Как же ты выживешь в этом мире?». Эти слова пронзили меня, попали в самое сердце. Она мне дала телефон отца Дмитрия Рощина. Я ему позвонила, приехала, исповедалась. И вот с тех пор это мой путь.
— А в чем помог храм?
— Да во всем! Ну, например, семью сохранить. У нас, как и в любой семье, все бывает. Мы люди шумные, бывает, ругаемся, что-то выясняем. И если бы не вера, которая учит смирению и терпимости, помогает избежать конфликта, все могло бы сложиться иначе. А возьмите нынешнее время, когда вокруг столько тревог и боли! Куда обратиться, о чем просить? Вот я и молюсь, чтобы мир скорее наступил. Чтобы люди не страдали, чтобы создавали семьи, рожали детей, чтобы дети не болели... И чтобы все ходили в театр!
