Парашюты, дирижабли, рельсы для «езды в неведомое» и земля под крылом самолета — захватывающее зрелище открывается посетителям музея «Новый Иерусалим». У стен монастыря XVII века предстало наследие советского художника Александра Лабаса. Он не живописал колхозные будни и портреты вождей. Ровесник ХХ века (родился в 1900 году), он ярко выразил жажду новизны и устремление в неизведанное, где технический прогресс кажется залогом счастья. Именно с таким восприятием мира ассоциируется название выставки: «Невесомость. Александр Лабас о скорости, прогрессе и любви».
Экспозиции не откажешь в размахе: здесь 150 живописных и графических работ из 18 музеев России, включая Русский и Третьяковку, сам «Новый Иерусалим», ГМИИ имени Пушкина, музей в Екатеринбурге, плюс сокровища из 12 частных коллекций. Холсты, рисунки Лабаса, многочисленные его акварели высоко ценятся на арт-рынке. Мотором в организации масштабного проекта выступила одна из наследников авторского права, племянница художника Ольга Бескина-Лабас.
В последние десятилетия произведения одного из лидеров прославленной группы ОСТ не раз демонстрировались на сборных и персональных выставках, входят они и в постоянную экспозицию ХХ века в Третьяковке. Однако этот проект особенный. Здесь не ставится задача проследить все извивы творческого пути в хронологическом порядке. Впервые на выставке, посвященной Лабасу, кураторы старались как можно полнее отразить различные грани его творчества. Для этого воедино собраны ключевые произведения 1920-1930-х. Дополнили панораму избранные работы поздних лет, передающие эволюцию творчества от социально заостренных сюжетов и видения земли в планетарном аспекте, присущего Лабасу в молодости, к камерному, личному и лирическому.
Впрочем, лириком Лабас был всегда, и прежде всего в юности, совпавшей с революцией, которая вдохновляла его обещанием скорого счастья для всех, неуклонным движением. Можно считать его наследником футуристов, в том числе итальянских, которые были в восторге от машин, будь то велосипед или танк, воспевали жизнь индустриального города в противовес природным ландшафтам. Сильно впечатлил Лабаса первый полет на аэроплане, хотя он обернулся крушением (к счастью, без роковых последствий). Художник много раз изображал самолеты либо дирижабли, как снаружи, так и внутри, придавая фигурам пассажиров удлиненные пропорции и обтекаемые силуэты, будто отточенные в стремительном движении.
По рассказам родных, среди первых ярких впечатлений мальчика Саши в родном Смоленске был вид с горы, открывший ему панораму города. И на выставке мы можем ощутить, как восторг от вида с высоты породил «фирменный» почерк. Лабас часто выбирает высокую точку обзора и сферическую перспективу, словно пишет весь земной шар. Как тут не вспомнить звание «председателя земшара», манившее в ту пору современников художника!
В просвещенном семействе Лабас любили музыку, но карандаш с бумагой Сашу манил сильнее. И отец-издатель отдал сына в частную студию. Занятия живописью тот продолжил в Риге, куда семья переехала в 1910-м, и в Москве. При всей тяге к технике юноша свое будущее связывал с искусством и рано поступил в Строгановское художественно-промышленное училище, параллельно посещая студии новаторски мыслящих художников. После революции новаторство заполонило старые художественные школы, и вскоре Лабас — студент Государственных художественных мастерских (в дальнейшем ВХУТЕМАС). Учился он и у Кончаловского, и у Малевича и Кандинского, и у Лентулова. И хотя за каждым из этих имен стоит целое направление в искусстве авангарда, Лабас не стал подражателем, а быстро выработал собственную манеру. Среди его ближайших друзей были Владимир Татлин и Александр Тышлер, тоже яркие и непохожие на других.
В 1924 году молодой автор, успевший побывать на фронтах Гражданской и поработать в худмастерских Екатеринбурга, был приглашен Владимиром Фаворским во ВХУТЕМАС. Почему великий график среди множества талантов выбрал именно Лабаса, остается загадкой, но пять лет в должности преподавателя тот провел плодотворно, сотрудничая с другими художниками-профессорами, такими как Константин Истомин и Надежда Удальцова. В круге первых, наиболее смелых он оттачивал индивидуальность.
Лабас вошел в группировку ОСТ — Общество художников-станковистов — яркую, сумевшую соединить реалистический показ советской жизни, включая индустриализацию, спорт и авиацию, с чертами европейского экспрессионизма. Среди членов объединения, которое в ожесточенной борьбе арт-группировок продержалось до 1931 года, были Петр Вильямс, Александр Дейнека, Юрий Пименов, Давид Штеренберг. Но в 1932-м творческие группировки попали под запрет. Буйное цветение арт-среды, присущее России с начала ХХ века, было оборвано постановлением ЦК ВКП(б) от 23 апреля 1932 года «О перестройке литературно-художественных организаций».
Ставших «бесхозными» авторов поглотил Союз художников СССР. И Лабас оказался не у дел: большие полотна из горячих цехов он не писал, а вся романтика между небом и землей превратилась в ненужные мечты. Из ВХУТЕМАСа он уволился чуть раньше, вслед за ушедшим с должности ректора Фаворским. А между тем в 1933-м Лабас уже отец двух детей, и младшего сына, Юлия, ему только что родила Раиса Идельсон, недавняя ученица и супруга Роберта Фалька...
О, эта история советского искусства, которая многим кажется скучной! Как Фальк в 1928-м уехал во Францию, прожил там 10 лет и вернулся в разгар репрессий, как его спасителем стал один из знаменитых летчиков, «Труд» уже рассказывал, когда ГМИИ открыл выставку портретов Фалька. Кто бы мог подумать, что с Лабасом его свяжет... авиация!
В 1935 году Лабас был обвинен в формализме, и для его работ зажегся красный свет. Ни в коллекции музеев, ни на выставки... Выручил театрально-декорационный жанр, спасение многих замечательных художников. А еще Лабас научился делать панорамы и диорамы, его работы украшали советские павильоны на Всемирных выставках в Париже и Нью-Йорке (1937 и 1939 годы), равно как Главный павильон ВСХВ (1938-1941 годы), позже переименованной в ВДНХ.
При этом именно в 1935 году в Крыму Лабас встретил главную любовь своей жизни. Немецкая художница Леони Нойман, ученица Кандинского и Пауля Клее, стала верной спутницей до конца жизни Лабаса. А впереди была первая после почти 40 лет забвения групповая выставка в 1966-м, первая персональная на Кузнецком Мосту — в 1976-м, когда работы вернувшегося из небытия теперь уже классика бросились покупать ведущие музеи СССР.
В живопись и акварели мастера вернулись бескрайние небо и море. Выставка красиво закольцевала юношеские дерзания с лирическим мироощущением постаревшего, но не утратившего свежести чувств мастера. На этот круговорот работает пространство выставки, которое театральные художники преобразили в тотальную инсталляцию, обыграв темы невесомости, хрупкости и сновидений. Здесь царит атмосфера некой надмирности, присущей Александру Лабасу на протяжении всей его долгой, трудной, но все же счастливой судьбы.
P.S. Выставка «Невесомость. Александр Лабас о скорости, прогрессе и любви» открыта до 25 мая.
