Народная артистка России, кинорежиссер, сценарист, президент фестиваля кинокомедии «Улыбнись, Россия!» Алла Сурикова отмечает юбилей. В эти дни ее поздравляют многочисленные друзья и коллеги-кинематографисты, желая крепкого здоровья и новых творческих успехов.
– Алла Ильинична, вот уже почти четыре десятилетия вы верны Её Величеству Комедии. В чем корни такой верности?
– Много лет назад один известный писатель предложил мне снимать кино по его книге. Я сидела без работы, а у него на фильм имелись хорошие деньги. Прочитала книгу и затосковала: герой ненавидел, блевал, осквернял… И хотя это была вполне популярная литература, я позвонила и отказалась: не могу полтора года жить с уродом-героем, от которого – бесконечные страдания.
– В чем секрет вашего жанра? Отчего одному режиссеру достаточно, условно говоря, показать публике палец, и она покатывается со смеху, а другой и сценариста зовет модного, и актеры у него сплошь звезды, а успеха нет?
– Рассмешить гораздо труднее, чем заставить плакать. Оттого удачных комедий гораздо меньше, чем картин, которые только называются комедиями. И среди моих тоже. Бывает и такое, что на площадке все покатываются от хохота, а просмотр пленки вгоняет в уныние. Или отснятый материал смешной, а пригладишь его, причешешь, что-то вырежешь,– и все: вместе с «водой» выплеснут «ребенок». Формулы удачи в комедии (как и в искусстве вообще) не существует.
– «Суета сует», «Будьте моим мужем», «Ищите женщину», «Искренне ваш» «Человек с бульвара Капуцинов» – это восьмидесятые годы. «Две стрелы», «Чокнутые» «Московские каникулы», «Дети понедельника», «Хочу в тюрьму» – комедии девяностых. «Идеальная пара», «Только раз», «О любви в любую погоду», «Полный вперед» – фильмы уже нового XXI века. Как за это время трансформировался жанр?
– На заре человечества люди так же смеялись и плакали, любили и ненавидели, дружили и предавали, как сегодня. Может быть, только чуть наивнее, откровеннее, обнаженнее. Они так же кричали на своем Совете (Большом или Верховном): «Око за око! Кровь за кровь!», когда решались самые главные вопросы власти и межплеменных отношений. (Кстати, именно об этом мы с драматургом Володиным сняли в свое время комедию «Две стрелы»). Я это к тому говорю, что комедия была востребована во все времена, но именно в нестабильные она становилась еще и целебной. «Смейтесь, черт вас возьми!» – говорил Франклин Рузвельт своему народу во времена Великой депрессии. И как мог, поддерживал жанр.
«Жизнь – это не только череда похорон», – утверждал Чарли Чаплин, полемизируя со сторонниками так называемого реализма, который, скорее всего, был просто пессимизмом. Главное чаплинское начало для меня выражается не в его котелке, тросточке и походке, а в соединении юмора и доброты, как источнике жизненной силы и оптимизма, без которых современному человеку просто не выжить.
Знаете, почему вокруг людей, рассказывающих анекдоты, всегда собирается народ? Потому что мы на подсознательном уровне желаем оздоровиться: когда человек смеется, в его кровь поступает дополнительный кислород, и все процессы в организме приходят в равновесие. Это медицинский факт.
При жизни Гайдая от его комедий считалось «хорошим тоном» воротить носы, морщиться, швыряться обидными злыми словами. В кино в ту пору даже существовало такое специально придуманное критикой выражение – «гайдаевщина», то есть низкий жанр, слишком простонародное кино. Это сейчас нам всем стало понятно, что Гайдаю за его комедии монумент надо было ставить до небес, что фильмы его – самые смешные, что так, как он, сегодня никто не умеет! Что надо было под него институты создавать!
Это я к тому, что зрители далеко не всегда принимают современную им комедию. И в этом смысле режиссеры-комедиографы – настоящие камикадзе (а вернее, кОмикадзе).
Наша жизнь сегодня изменилась, и комедии тоже стали иными, нежели раньше. Это закономерно: время диктует свои условия. В современных комедиях, и мы это ежегодно наблюдаем на фестивале «Улыбнись, Россия!», стало больше черного юмора, фарса. Но сам жанр комедии по-прежнему остается наиболее востребованным.
– Говорят, вы предложили Общественной палате сделать призыв «Улыбнись, Россия!» национальной идеей. Это не шутка?
– Нет, какие шутки. А предложите идею получше. Больной человек не улыбается. Улыбается только здоровый. Или тот, кто выздоравливает.
– Как вы выбрали профессию режиссера?
– Я далеко не сразу в нее попала. Одно время работала на авиазаводе слесарем-сборщиком, затем грузчиком в магазине наглядных пособий, позже в театре отчищала старые декорации от краски. В какой-то момент занялась в университете математической лингвистикой и даже защитила диплом на «отлично». Но научная стезя не слишком привлекала, и матлингвистика в итоге канула в лету.
Впрочем, канула не совсем. Лингвистика ушла, мат, точнее его замена – осталась. Я категорически против мата на экране (хотя наш педагог на Высших режиссерских курсах Леонид Захарович Трауберг любил говаривать: «Мат – не роскошь, а прЭдмЭт сохранения режиссерского здоровья»). А вот чтобы придумать ему замену, на помощь и приходит лингвистика. Впервые я опробовал свой метод на фильме «Чокнутые», где в одной из сцен дрались герои Караченцова и Проскурина. Дрались они не слишком серьезно – корзиной да граблями, надо было срочно усиливать эффект крепкими выражениями. Я вспомнила про матлингвистику и нырнула в словари: берешь какое-нибудь редкостное, забористо звучащее слово, цепляешь к нему негативный эпитет – и вперед! Получились выразительные перлы, типа «белендрясы драные», «булдафон хренов», «буерак сопливый», «пентюх вонючий», «валуй сиплый» – емко и доходчиво.
– Многие смешные моменты со съемочных площадок тоже вполне могли бы потянуть на эпизоды хорошей комедии.
– Сплошь и рядом. Но это сейчас, спустя годы, в пересказе, они кажутся смешными, а на площадке выглядели катастрофами. Ведь из-за таких мелких накладок все может развалиться в момент!
На съемках тех же «Чокнутых» мы почти четыре месяца готовили сложнейший эпизод – «Поезд пошел». Под Питером, в Знаменском, построили «первый российский вокзал». На Витебском вокзале расконсервировали исторический поезд, стоящий под стеклянным колпаком – паровоз и четыре вагона. Когда перевозили их по питерским улицам, чуть не провалился асфальт. Изготовили конфетные коробки и специальные шейные платки с паровозной символикой. Три дня заряжали дорогостоящие фейерверки, которые крутятся, сверкают и горят в кадре всего сорок секунд. Собрали и одели массовку: четыреста человек простого люда, около двухсот дворян, конница, военный оркестр, царь, охрана, священнослужители с иконами и хоругвями. Наш поезд должен был тащить тягач, для этого мы специально проложили триста метров настоящих рельсов. Отправлением командовал не кто-нибудь, а замминистра путей сообщения. В день съемок еще раз «прошли» сцену: надо было успеть все снять за те самые сорок секунд! И вот прозвучала команда «Мотор!» Оператор взмывает на кране, Николай Караченцов бьет в колокол: «Ну, с Богом!» Пушка стреляет, конница скачет, народ ликует, господа рассаживаются по вагонам, герои запрыгивают на паровоз, фейерверки загораются, замминистра дает отмашку тягачу: «Поехали!» Поезд стоит на месте. «Поехали!!!» – кричит замминистра куда-то вперед. Поезд стоит. «Поехали!!!!!» – кричим уже мы с замминистра. Поезд стоит… Когда фейерверки отгорели и массовка распалась, поезд тронулся. Мне потом рассказали, какие слова я выдохнула в тот момент. Честное слово – я таких не знаю. Оказалось, водитель тягача отошел за угол и отмашки не видел.
– В чем особенности российского юмора?
– «Наши беды непереводимы», – шутил Жванецкий во времена Брежнева и Андропова. Все смеялись, понимая, о чем речь. Началась перестройка, и во времена Ельцина мы вроде бы стали смеяться над тем же, над чем смеялись в других странах. Казалось, еще чуть-чуть – и мы будем смеяться, как все остальные народы. Ан нет! Сегодняшние наши проблемы снова уникальны, наш юмор снова «суверенный». Как сказал сатирик, «трудно дышать полной грудью, когда ты – в полной заднице». Но народ твердо уверен: «Все, что ни делается, к лучшему. Хотя и не всегда – к нашему». Над чем мы смеемся? Еще Николай Васильевич Гоголь заметил: да над собой! И в этом наша сила.
