Фестиваль имени Мстислава Ростроповича в Москве с самого начала зарекомендовал себя как парад лучших оркестров и дирижеров мира. Конечно, бывали приливы и отливы, но прошедший с 27 марта по 3 апреля Десятый, в соответствии со своим юбилейным статусом, превзошел большинство предшествовавших.
Одно только перечисление участников, собранных под знамена смотра его главным организатором Ольгой Мстиславовной Ростропович, воодушевляет: Заслуженный коллектив России под управлением Юрия Темирканова, оркестр Национальной академии Санта-Чечилия в Риме под руководством Антонио Паппано, Симфонический оркестр Мадрида, он же оркестр-резидент оперного театра «Реал» с Густаво Химено за пультом, наконец, в виде пикантной экзотической пряности, «Йокогама симфониетта» с маэстро Казуки Ямадой из Японии… Сразу извинюсь перед гостями с Востока – их послушать не удалось, но на выступлениях всех остальных участников программы я присутствовал. И с удовольствием расскажу о них.
Начали устроители смело и немилосердно по отношению к остальным оркестрам с кульминации – концерта петербуржцев. Прославленный коллектив, как и положено оркестру с таким статусом, захватил слух с первых же тактов – стремительных и порывистых пассажей веберовской «Эврианты». Какая отчетливость струнных даже в этом головокружительном темпе! Первые скрипки, вторые, альты и так далее – каждая партия смычковых звучит как один инструмент. «Пространственный» звук валторн, таинственно вырастающее из настороженной тишины драматическое фугато – все эти увлекательные романтические приемы переданы виртуозно и точно.
В Виолончельном концерте Шумана от оркестра потребовалось совсем другое умение – до предела убрав физическую силу, остаться надежной основой для мелодического высказывания солиста, окутывая его по-шумановски приветливой гармонической и подголосочной тканью, которая в этом трогательно-лирическом, очень интимном по тону произведении особенно тепла. Правда, сам солист Энрико Диндо, показалось, далеко не сразу вошел в это настроение – довольно долго звук его инструмента казался плосковатым и даже ученическим, но под конец то ли мы привыкли, то ли вправду петербуржцам удалось вовлечь и его в чудесную добрую ауру этой музыки.
Центр и самая насыщенная часть программы – симфония «Из Нового света» Дворжака. Все комплименты по поводу групповой игры или точных, идеально ложащихся в общую тембровую мозаику духовых соло в первой части; все восторги относительно «органной» меди и «лугового» многоцветия солирующих деревянных во второй части; все восхищение насчет кинематографически-эффектных наплывов тем-лейтмотивов, делающих четырехчастную симфонию эмоционально рельефной, как горный пейзаж, – все это здесь так же в силе, как и по отношению к другим исполнениям петербуржцев. Может быть, иногда в игре чувствовалась излишняя накатанность – не исключено, Юрий Хатуевич специально экономил эмоции в этой горячей музыке, например, затушевав наступление репризы финала, которую дирижеры обычно подают как суровый и прекрасный вселенский глас…
.jpg)
Юрия Темирканова и Заслуженный коллектив России благодарит ректор Московской консерватории Александр Соколов
Нелегко после этого пришлось Оркестру Мадрида! На удивление спокойно, без присущей этой музыке взрывной остротЫ прозвучала Alborada del Gracioso («Утренняя песня шута») Равеля, написанная великим французом в испанском духе, который гости из тех краев словно бы не прочувствовали. Дал шанс коллективу реабилитироваться Первый концерт поляка Кароля Шимановского с прекрасной солисткой, испанской скрипачкой Летисией Морено. Это тот случай, когда деликатность звука, в отличие от итальянского виолончелиста из первой программы фестиваля, не тушевала, а наоборот, подчеркивала значительность партии. И оркестр буквально воспрянул, столь же деликатно, притом ярко колоритно передав эту тончайшую, нежно сплетенную партитуру – изысканнейший образец славянского модерна в музыке.
.jpg)
Скрипачка Летисия Морено и музыка Кароля Шимановского помогли Симфоническому оркестру Мадрида и дирижеру Густаво Химено вернуть себе кураж
Начало второго отделения, родной испанцам Мануэль де Фалья – сюита из балета «Любовь-волшебница». И снова, вот парадокс – ощущение аккуратно играемых нот, не более того. Ближе к требуемому настроению прозвучала сюита из «Жар-птицы» Стравинского – да и невозможно равнодушно исполнять эту играющую огненными сполохами музыку, соединившую русский кучкизм с утонченнейшими находками импрессионизма.
Оркестру «Санта-Чечилия» во главе с Антонио Паппано выпала привилегия сыграть на фестивале не одну, а две программы. Они оказались монографическими. Первая – бетховенская. Не возьму на себя смелость сказать, что она войдет в историю смотра как одна из его вершин. «Эгмонт» прозвучал массивно, вроде бы «как нужно», но, пожалуй, не хватило резкости, бескомпромиссной отчетливости бетховенского интонационного рисунка, ритма и формы. Разочаровала поначалу и интерпретация Третьего концерта, особенно «листовское» обилие педали у молодого итальянского пианиста Франческо Пьемонтезе, к тому же не слишком стилистически точного при «досочинении» известной бетховенской каденции первой части. Но дальше произошла радостная трансформация: во второй части рояль запел настоящим бетховенским звуком, а в третьей музыка обрела и бетховенскую пружинную энергетику. После чего в бисе – Ля-бемоль мажорном экспромте Шуберта солист укрепил свою репутацию тонкого интерпретатора венской музыки XIX века.
.jpg)
Пианист Франческо Пьемонтезе и оркестр Академии Санта-Чечилия во главе с Антонио Паппано сыграли Третий концерт Бетховена на подъеме
Пятую симфонию Паппано сыграл «как в лучших домах». Слава богу, не переусердствовал с быстрым темпом в первой части, не растянул в скучном адажио вторую, нагнал ровно столько, сколько нужно, тревоги и тумана в скерцо, дал волю ослепительному до мажорному сиянию в финале… Но так эту хрестоматийную партитуру играют многие.
А вот что, думаю, запомнится как уникальное событие – так это исполнение на следующий день Девятой симфонии Малера. Сам масштаб этой четырехчастной глыбы, идущей около 75 минут, обуславливает ее нечастое появление в программах. Впрочем, слово «глыба» не очень подходит к детальнейше проработанной партитуре, эмоционально подвижной, как душа ее автора, одного из самых глубоких художников всей мировой музыкальной истории. Какое многозвучие, многокрасочность, многотемность – и притом цельность! Некоторые части, особенно вторую (лендлер) по тонкости прописи, по обилию тембровых контрастов я бы назвал концертом для оркестра. Третья (бурлеска) поражает предвосхищением самых острых моментов музыки ХХ века, вплоть до Шостаковича 1930-х — 1940-х годов, даже можно уловить подобие темы нашествия из «Ленинградской» симфонии.
Наконец, финал – почти получасовое адажио, впитавшее в себя вагнеровские и брукнеровские мотивы, но совершенно свободное от вагнеровской «надчеловечности» и брукнеровской наивности: это идущее из самой глубины человеческой натуры пение без слов, выражающее внутренне горение творца, который понимает, что пишет СВОЮ ДЕВЯТУЮ симфонию, помнит о сакраментальном значении этого рубежа в творчестве великих предшественников – Бетховена, Шуберта, того же Брукнера, девятыми завершивших свой симфонический и жизненный путь.
Когда «догорела» последняя интонация (не знаю, случайно или намеренно Малер вывел одну из проникновеннейших своих тем на почти точное цитирование знаменитой арии Caro mio ben Томмазо Джордани), то после этого прощального признания в любви зал, наверное, минуту пребывал в молчаливом трансе – только после этого разразилась овация, подобной которой давно не доводилось слышать.
