Эта нехитрая мысль про конечность всякого бытия приходит в голову почему-то в марте, когда случается ощутимый перелом к весне — яркое небо и легкие облака. И я вспоминаю о дне ее рождения. Вот и сейчас подумала: 20 марта Ирине Александровне Антоновой, хранительнице прекрасного, могло бы исполниться 103 года. Вполне могло — ее мама прожила 101 год. Когда Антоновой не стало в 98, первое, что я подумала: не дотянула до маминого возраста.
Пока она жила и я знала о ее существовании, было хорошо. А без нее стало сиротливо и пусто. Нет-нет, да и вспомню некоторые моменты из наших интервью. Ее рассказ про то, как она вошла в собор и, увидев «Мадонну Кастельфранко» Джорджоне, вдруг задрожала от волнения и залилась слезами. И не могла остановиться. Еще вспоминалось, как на ее бледных щеках вдруг зарделись румяные яблочки — она делилась ощущениями от полотна «Бичевание Христа» Пьеро делла Франческа. И про «Офицера и смеющуюся девушку» Вермеера тоже говорила с особым чувством:
Теперь жалею, что про некоторые вещи поостерегалась ее спрашивать — боялась, что вопрос может разрушить момент внезапного откровения, не впишется в порыв. Но она сама объяснила: «Понимаете, если мне что-то нравится, то обычно очень-очень нравится». А однажды обрадовалась моему вопросу, часто ли ей встречались люди с лицами из эпохи Возрождения?
— В Италии время от времени встречаю. Как правило, это мужские лица не старше 17 лет, не отроки, а юноши. Вдруг видишь Микеланджело: длина шеи и поворот головы — и вздрагиваешь: Даже помню, где я это видела: на вилле Боргезе. Там стоят коляски, ждут туристов. И вот один из конюхов был просто образец микеланджеловского героя, которого мы видим на плафоне в Сикстинской капелле. Это мгновение жизни, проходит год-два, и все меняется — и выражение глаз, и овал лица:
То, что у нее глаз — алмаз, можно было понять и из ее коротких замечаний совсем не по поводу живописи. Про руки ее любимой балерины Екатерины Максимовой: «Вы замечали, какие у нее большие кисти? Сама хрупкая, невесомая». В другой раз про себя неожиданно: «У меня спина широковата, я в детстве много плавала». Увидела мою статью к юбилею художницы Татьяны Назаренко: «Мне она очень симпатична! С ее челкой, короткими платьями, вызовом к жизни!» Я передала слова Ирины Александровны Татьяне, и та вся встрепенулась, порозовела, хотя и членкор. А потому как слова самой Антоновой дорогого стоят.
Ее характеристика Рафаэля — тогда в музее собирались выставить его «Даму с единорогом» из галереи Боргезе — стала для меня знаковой. Он, мол, возможно, самый сложный художник из великих имен прошлого. Что она не знает никого, кто был бы труднее для восприятия современным человеком. «Его гармония, его безусловная вера в величие человеческое: Художник, который до конца дней, когда и Ренессанс заканчивался, остался рыцарем без страха и упрека, червоточин в нем не было. В Леонардо были, в других были, а в нем не было».
А еще как-то раз мы с ней говорили по телефону — чувствовалось, что она напряжена, что ее что-то тревожит. И вдруг связь оборвалась. Но через несколько секунд Ирина Александровна перезвонила: «Не подумайте, что бросила трубку...»
Замечательная, чудесная Ирина Александровна.
Однажды, она еще была директором Пушкинского музея, а не вынужденным почетным президентом, Ирина Александровна вдруг на меня рассердилась. За неуклюжую фразу про путь с ярмарки. «Запомните: ни с какой ярмарки я не иду, у меня еще много всего впереди!» — молвила она жестко. И ведь действительно у нее на тот момент еще многое было впереди. А главное, не могла она себе позволить идти с ярмарки, поскольку сын — ментальный инвалид. Она так и говорила: «Не будет меня — не будет и Бори». Борис Евсеевич пережил маму всего-то на полтора года, ушел вслед за ней, как гром следует за молнией.
Будь она жива, я бы процитировала ей хокку: «Неподвижно висит / Темная туча в полнеба. / Видно, молнию ждет».
