Сегодня вечером во дворе дома архитектора Мельникова по Кривоарбатскому переулку, 10, будут подведены итоги конкурса на лучшую концепцию музея в этом мемориальном здании. Бесспорно, важная инициатива, однако насколько реально говорить о музее, когда не определен сам статус дома: в чьей собственности находится это уникальное сооружение, кто и как будет следить за его сохранностью?
Дом Константина Мельникова – памятник советского конструктивизма мирового значения – в последнее время давал много поводов для тревоги. Здание, построенное архитектором для самого себя как дом-студия в 1929 году, за 80 с лишним лет сильно обветшало, а надлежащему уходу за ним препятствует запутанное положение с собственностью. Половина дома была завещана сыном Константина Мельникова, художником Виктором Мельниковым, государству и оказалась в оперативном управлении Музея архитектуры имени Щусева. Вторую половину Виктор Константинович договором дарения передал одной из дочерей, Елене Мельниковой, однако, как сообщала пресса, другая дочь, Екатерина Каринская, оспорила этот договор. Заметим, что в доме реально проживает именно Екатерина Каринская и, по мнению сотрудников Музея архитектуры, делает все, что в ее силах, для поддержания памятника.
Сложившаяся ситуация плоха не только спором наследников. Главное – когда у здания нет единого собственника, никто из нынешних владельцев не в состоянии осуществлять реальный уход за домом и его музеефикацию. Особенно остро вопрос встал сейчас. Речь по сути о спасении здания: рядом с ним развернулась уже третья крупная стройка, что изменило состояние грунта.
Правда, разные стороны придерживаются разных точек зрения относительно степени фатальности этих изменений. Так, «Траст-Ойл», заказчик крупного строительства по соседству – торгово-жилого комплекса по адресу Арбат, 39-41 – неоднократно представлял заключения о том, что дом Мельникова находится вне зоны влияния стройки. А несколько сотрудников НИИОСП – Научно-исследовательского института оснований и подземных сооружений им. Герсеванова – в марте 2013 года составили акт о том, Екатерина Каринская не пустила их в дом Мельникова для инспекции. Но от самой Екатерины Викторовны «Труд» услышал другую версию событий:
– Я инспекциям не препятствую, но поставила условие – чтобы в каждой инспекции участвовали представители Мосгорнаследия и я сама, чтобы мы все подписывали акт. Написала об этом письмо директору института (НИИОСП. – «Труд»). Потому что представители института полгода сюда ходили, но никакой информации мне не дали. А потом написали в заключении, что все новые трещины якобы уже были раньше, т.е. не связаны со стройкой.
То, что виновата именно стройка, у Екатерины Викторовны не вызывает сомнений:
– Предыдущими стройками грунтовые воды вытеснены под наш дом. А нынешняя просто подписала ему приговор: сейчас на глубину 16 метров поставлена плотина, которая вообще прекратила отток вод с территории дома Мельникова. У дома два больных места – главный фасад, где идет просадка и ломается рама большого витража, и стыки цилиндров фундамента, там тоже пошли свежие трещины.
На вопрос, не вредит ли судьбе дома ее наследственная тяжба с сестрой, Екатерина Викторовна ответила неожиданно:
– А это не я сужусь с сестрой. Нам с ней не о чем договариваться. В суде рассматривается иск Росимущества о признании права собственности государства на весь дом и все его содержимое, включая творческое наследие архитектора Константина, художника Виктора, мемориальную обстановку и прочее. Суд отменил договор дарения Елене половины дома. Другая половина уже завещана государству Виктором Константиновичем. Теперь главное – чтобы суд признал, что дом со всем его содержимым представляет единое неделимое целое, любой раздел которого привел бы к непоправимому ущербу культурному достоянию. Сейчас эту позицию уже поддерживают и Министерство культуры, и Минфин. Собственно, об этом и писал в своем завещании Виктор Константинович Мельников: хозяин у дома со всем его содержимым должен быть один – государство. А если кому-то из нас – мне или сестре – полагается обязательная доля, то будем добиваться мирового соглашения: наследство – только в виде материальной компенсации, а не в виде произведений искусства или части архива. Я, например, ни на что не претендую, кроме того, чтобы мне для проживания предоставили квартиру в досягаемом от дома месте. Потому что пока не выполнены все условия завещания, мне придется возглавлять вновь созданный музей, хотя уже тяжело в силу возраста.
Но насколько реален разговор о музее до решения суда о собственности на сам мемориальный объект? Заместитель директора Музея архитектуры имени Щусева Павел Кузнецов считает, что не только реален, но и необходим:
– Всякому музею нужен какой-то срок – назовем его эмбриональным, – прежде чем он сможет распахнуть двери для посетителей. Например, Музей архитектуры организационно был создан в 1945 году, а открылся для публики только через три года.
Павел Кузнецов убежден, что именно музей мог бы стать консолидирующим началом, которое объединило бы заинтересованные стороны и позволило бы им при этом не потерять лицо:
– Мы общаемся и с Екатериной Каринской, и с Еленой Мельниковой. Например, год назад Елена Викторовна подписала договор пожертвования в пользу Российской Федерации в лице нашего музея. Если общественность будет знать о создании музея, – заключил Павел Кузнецов, – это, надеюсь, станет дополнительным аргументом в пользу того, что дом Мельникова должен быть целиком передан в собственность государства. Тогда возможно выделение денег на реставрацию, и уже вновь созданный музей сможет бороться за сохранение дома, а не только одинокая не очень богатая пенсионерка, которая героически отстаивала его много лет.
