«Перед Новым годом от командиров РККА, видных большевиков и ответственных работников наркоматов поступили запросы на пальто, меховые палантины и шубы: вещи дороже 10 тысяч рублей шли только по спецразрешениям, — вспоминал Георгий Соломон, замнаркома внешней торговли в 1919-1920 годах. — Заявки на украшения отсылали в Наркомфин: реквизированными ценностями распоряжался он. Однажды я узнал, как именно...» Давайте узнаем и мы. А заодно и о других особенностях распределения подарков «для своих».
В январе 1918 года ВЦИК своим декретом объявил внешние займы царского и Временного правительств аннулированными. В ответ Россию, говоря сегодняшним языком, «отключили от SWIFT»: страны Антанты лишили ее доступа к иностранным кредитам и объявили торговое эмбарго. Тогда большевики для пополнения казны обязали граждан продать Госбанку все свои золотые монеты, слитки и ювелирку весом больше 16 золотников (68 граммов) по цене 32 рубля за золотник. Желающих обменять золото на «бумагу» не оказалось. И власти начали массовую экспроприацию.
По словам публициста Григория Аронсона, именно тогда аппарат ЧК впервые почувствовал под собой твердую почву: вот он, источник могущества! Ордера на обыск чекистам выдавали как премию к празднику. В домах непрерывно шли обыс-ки, и-зымались деньги, продукты, драгоценности. Лишь небольшая часть из этого попадала в опись. Вещи отправляли на склады Наркомторга. Но если, например, ответработник приносил бумагу, что он или его супруга едут работать на Север, делали исключение — и шубу продавали. Перед Новым годом таких «командировочных» было особенно много. Золото же и драгоценности сначала хранились в подвалах местных ЧК, а потом, видя, как ценности тают на глазах, их перевезли в Москву...
«Перед отъездом меня отвели в секретную кладовую партии. Повсюду золото, диадемы, колье, серьги, серебряные и золотые табакерки, портсигары. В ящиках около входа полно колец с камнями, дорогих украшений (как на снимке внизу слева. — «Труд»). Я наложил их целый чемодан: Владимир Ильич велел щедро поддержать коммунистов за рубежом. Никакой расписки у меня не спросили» — так глава Западноевропейского бюро Коминтерна Яков Рейх описал свой визит осенью 1919-го в «кладовку Ильича» — хранилище собранных со всей страны ценностей. Частыми гостями там были и другие доверенные лица Ленина, а также спецкурьеры, вывозившие драгоценности за границу.
В 1920-м, когда «кладовку» переименовали в Гохран, там решили наконец провести опись и оценку сокровищ (на снимке справа). Тут и выяснились пикантные детали. Например, что пропала инкрустированная золотом трость Петра I и усыпанная бриллиантами табакерка. Началась проверка. Оказалось, трость приглянулась начальнику Центрального управления военных сообщений РККА Михаилу Аржанову, а табакерка — начальнику штаба Высшего военного совета Николаю Раттэлю. Шум не стали поднимать, списали как подарки. Попутно нашли записку из Наркомфина о том, что тов. Красина-Лушникова, сестра наркома торговли, получила «для нужд наркомата» 11 497,8 карата бриллиантов. Остается только гадать, сколько еще сокровищ бесследно пропало из Гохрана. Впрочем, кто стал обладательницей одного такого «подарка», все же стало известно...
«В 1922 году, когда я был директором фирмы «Аркос» в Лондоне, к одной из сотрудниц приехала из Москвы старшая дочь, жена чекиста, жившая в то время с известным поэтом, — вспоминает все тот же Георгий Соломон. — Они вдвоем пришли в офис, и я обратил внимание на необычайно красивый аграф (брошь-застежка) на платье матери. Та с гордостью сказала, что украшение привезла дочь. Я спросил: «Откуда у вас такая поистине царская драгоценность?» — «Муж подарил».
Конечно, речь о Лиле Брик, музе Маяковского. Ее муж Осип Брик действительно в 1920-1924 годах работал в юридическом отделе ЧК-ОГПУ. Удостоверение агента было и у Лили. В квартире Маяковского в Гендриковом переулке, где жили и Брики и где собиралась московская богема, чекисты были завсегдатаями. По едкому замечанию Анны Ахматовой, из литературы «оставлен один салон Бриков, где писатели встречались с чекистами». Зато никаких проблем с выездами за границу: Лиля обожала модные вещи из Европы. Так, Маяковскому перед каждой поездкой готовила шпаргалку. «В Париже: 2 забавных шерстяных платья из очень мягкой материи. Одно очень элегантное, эксцентричное из креп-жоржета на чехле. Хорошо бы цветастое, пестрое для встречи Нового года» (на фото вверху слева Александра Родченко Лиля в этом платье). Она была в те годы иконой стиля.
А на втором снимке Александра Родченко — еще один подарок Маяковского, автомобиль «Рено». Поэт купил модель за 20 тысяч франков (10 тысяч евро по-нашему). Документы на покупку и ввоз машины Лиля заранее оформила в Наркомате внешней торговли. Подарок немножко опоздал к Новому году: его доставили в январе 1929-го. Но Лиля была довольна: «Кроме меня управляла машиной только жена французского посла!» Через год, в апреле, на этом «Рено» Брики проводят Маяковского в последний путь...
А помните визит Коровьева и Бегемота в Торгсин в романе «Мастер и Маргарита»? Где Бегемот, не предъявляя чека, слопал три мандарина по 30 копеек за кило, одну шоколадку и три селедки. И это в магазине, где все продавалось за золото и валюту!
Вообще-то открывшийся в 1930 году Торгсин вначале предназначался только для иностранцев: страна отчаянно нуждалась в валюте, шла индустриа-лизация. Но интуристы магазин не жаловали. На совещании у Сталина обсуждали, не провести ли опять экспроприацию — у населения в кубышках еще кое-что осталось. Но придумали ход похитрее. В 1931-м ввели карточки — и открыли двери Торгсина для всех. Конечно, у кого есть валюта или родственники за границей, готовые ее прислать. Скоро при торгсиновских магазинах по всей стране появились еще и скупки, где драгоценности и накопленные за время НЭПа золотишко и антиквариат меняли на товарные книжки и торгсиновские талоны — прообраз будущих чеков в «Березке». И процесс обмена «брильянтов на ветчину» пошел полным ходом.
Правда, поначалу ветчину как раз покупали немногие, большинство выбирало что попроще: в стране опять начинался голод. И только в 1935-м, когда карточки отменили, в Торгсин стали приходить за подарками к праздникам: детям — диафильмы, книжки, пластилин, взрослым — одежду, обувь, деликатесы. По каталогам можно было даже заказать американские авто «Форд», но на это мало кто решался. Да и вообще, покупателей в Торгсине становилось все меньше: запасы драгметаллов у людей иссякли. И в 1936-м магазины закрыли. Собрав за пять лет у населения ценностей на 278 млн рублей (доходы, сопоставимые с затратами на 10 крупных промышленных гигантов типа Сталинградского тракторного или Магнитки) и ухитрившись в конце все-таки объегорить покупателей на 3 млн рублей: все неиспользованные ТОТы (товарные ордера Торгсина) «сгорели» после закрытия магазинов. Ну, не привыкать...
Раз уж мы начали с 1918 года, давайте им и закончим. Но теперь вспомним о вине. Есть и подходящая история. Ею поделился Сергей Мамонтов, который летом 1918-го ушел поручиком в Добровольческую армию, а потом уехал в Европу, писал книги и мемуары. Сразу после революции он жил с отцом в Москве. Тогда как раз издали декрет: за хранение спиртного — расстрел. У многих были погреба, замурованные еще в 1914-м, когда вышел сухой закон. Отец Сергея с друзьями покупали такие подвалы «втемную», по жребию: кому как повезет. Вино привозили домой, и отец отбирал бутылок 20 самого хорошего. Остальные отдавал повару и заказывал шикарный ужин «под вино».
«Я не верил своим ушам, — вспоминает Сергей. — «К этому вину нужен рокфор, а к этому — оленье седло с шампиньонами». Это когда кругом голодали! Но за вино, как за валюту, достать можно было все. На ужин приглашались человек пять друзей-знатоков и обязательно молодежь, тоже человек 5-6.
— Обратите внимание, — говорил отец, дождавшись, когда все усядутся, — это настоящий «Бенедиктин», сделанный еще в монастыре. А вот бургундское «Шамбертен», Дюма писал, что д’Артаньян пил его с ветчиной. Ничего Дюма в вине не смыслил: как раз для «Шамбертена» и создали патэ де фруа гра с трюфелями».
По окончании ужина раздавалась команда: «Ну, помойка, вали!» И молодежь, «помойка», дули вино стаканами. Оставлять нельзя — вдруг донос. Старшие только вздыхали: «Этот «Шамбертен» нужно пить на коленях, а они лакают стаканами. Дикие времена...»
