К случившемуся недавно юбилею Юрия Полякова у него вышел поэтический сборник «Осень в Переделкине», куда вошли стихи, написанные за полвека. Об осени как поре сбора плодов и о ностальгии по советскому прошлому как примете нашего времени мы говорим с Юрием Михайловичем.
— В предисловии к вашей «Осени в Переделкине» говорится: «Книги Юрия Полякова — это не энциклопедия, а скорее история болезни российской жизни конца XX — начала XXI века?» Вы с таким определением своего творчества согласны?
— То, что писатель отражает свою эпоху с ее достоинствами и проблемами, изображает современников с их грехами и добродетелями, это очевидно и доказательств не требует. Проблема в достоверности и яркости изображения. А все это в конечном счете определяется мерой отпущенного тебе таланта. Чтобы прикоснуться к «тонким мирам», надо хорошо разбираться в деталях, в подробностях знать наш «грубый мир», а не его виртуальную помойку. Улавливаете? Термин «гротескный реализм», введенный когда-то Бахтиным, довольно точно отражает мое мировидение, где тесно сплелись критический реализм, лиризм и сатира. Каким будет мой портрет эпохи? Надеюсь, узнаваемым.
— А ваш лирический герой — это альтер эго автора?
— Я дебютировал как поэт полвека назад, в 1974-м, за это время сменилось несколько поколений стихотворцев. По моим наблюдениям, прежде других устаревают те, кто старается сочинять по моде. Эпигонство — болезнь литературного общепита. А тех, кого упрекали за традиционность, читают до сих пор: Дмитрия Кедрина, Николая Рубцова, Владимира Соколова, Андрея Дементьева... В стихах важно быть искренним, прислушиваться больше к себе, а не к новым веяниям, что я и старался делать. Главное — избежать творческой драмы, от которой предостерегал мой учитель Владимир Соколов: «Быть единственным, а написать совершенно другого поэта».
— В эссе «Как я был поэтом» вы пишете: «Две вещи в жизни человека необъяснимы: почему он пьет и почему он пишет стихи». Первую часть высказывания оставим без внимания, а на второй задержимся. Как вы начали писать стихи?
— Слагать строчки начал старшеклассником — это то время, когда рифмовать пытались почти все. Я довольно долго вел поэтическую рубрику в передаче «Ровесники» на Всесоюзном радио и помню мешки с письмами, где стихи, стихи, стихи: Эпидемия, кстати, очень полезная. Любой поэт, даже самый отрешенный, берет образы из вполне земной жизни: «Ночь. Улица. Фонарь. Аптека...» Они же не на Луне. Первый успех пришел после того, как в «Юности», которую тогда редактировал Андрей Дементьев, опубликовали мои стихи об армии, но не уставные, не воениздатовские, а патриотично-разгильдяйские, что ли. Народу, как говорится, зашло. В 1980-м я стал лауреатом премии имени Маяковского. Дело не в том, почему человек сочиняет стихи. В застолье все поют, хотя работают не в филармонии. Вопрос в другом: почему одних слышат, а других нет. Объяснить можно только талантом.
— Чью поэзию любите, кого считаете своими учителями? А чего не любите?
— Большое влияние на меня оказали Тютчев, Некрасов, Блок, Георгий Иванов, Заболоцкий, Рубцов, Соколов: Из фронтовиков — Гудзенко, Межиров, Наровчатов. Из сверстников предпочитаю Николая Дмитриева и Евгения Блажеевского. К поэтам Серебряного века отношусь как к высокоталантливым жертвам и творцам распада, к шестидесятникам — как к одаренным приспособленцам, умудрившимся прослыть борцами. О войне я стихов никогда не писал, мои стихи о том, какой след в сознании поколения, рожденного в 50-х, оставили подвиги и жертвы Великой Отечественной. Сегодня появилась новая фронтовая поэзия, принесенная из окопов СВО. Ее очевидный лидер — Сергей Лобанов. В поэзии терпеть не могу заумь, «списки греческих кораблей» меня тоже раздражают. Если КамАЗ со стихами Бродского промыть на лотке, как золотоносную породу, наберется горсть самородков. А это немало.
— В чем вы успешнее — как поэт, прозаик или как драматург?
— С середины 80-х поэзия у меня органично ушла на периферию творчества. Каждому поэту от природы дана батарейка разной емкости. Это надо понять и не смешить людей стихами, напоминающими жвачку, которую автор начал жевать во времена московской Олимпиады и все никак не выплюнет. Главной для меня стала сначала проза, а потом драматургия. Но осенью, в пору сбора плодов, и стихи вспомнить будет нелишне.
— Посоветуйте, как читателю определить, хорошее это стихотворение или нет.
— Человек, хоть раз в жизни пытавшийся выразить свои мысли и чувства в стихотворной форме, глубже и тоньше понимает поэзию. Но в качестве единственного способа отличать поэтическое слово от подделки рекомендовать не стану. Только скажу, что в девяти из десяти случаев за мэтров себя выдают бездари и проходимцы. Талант можно разложить на составные части по формальному признаку, но сложить талант из этих частей невозможно.
— Не могу не спросить о ностальгии по 70-м, 80-м и уже даже по 90-м, ставшей приметой нынешнего времени. Кажется, отношения между людьми тогда были проще и честнее, дружили крепче, работали увлеченнее. Разделяете вы эти ощущения или нет?
— Отчасти разделяю, хотя на самом деле все было гораздо сложнее, иначе мы и сегодня жили бы при социализме. Для того чтобы разобраться в той эпохе, во многом оболганной, я и уселся в 2019 году за цикл «Совдетство». Вышло три части. События происходят в 60-е, главный герой — советский мальчик Юра Полуяков. Интерес читателей к этому циклу большой и искренний. Всем обрыдли повествования в жанре злобного антисоветского фэнтези.
— А еще сейчас романтизируют и 1930-е. Интерес к недавно вышедшему на экраны фильму «Любовь Советского Союза» — тому подтверждение. Как вам новый миф о светлых 30-х?
— Интерес к сталинской эпохе объясним. Вспомним п-редысторию. Сначала это было самопрославление. Потом, после XX съезда партии, — лукавая критика со множеством умолчаний. При Брежнева Сталин вернулся в романы и на экраны, но тут началась перестройка, и антисталинизм стал ее знаменем. А людям все-таки свойственно стремление искать в своей истории правду. Но вместо этого им снова подсовывают мифы, да еще сляпанные графоманами.
Миронов в Театре Наций ставит мелодраму про Горбачева и Раису Максимовну. Спектакль похож на сироп, разведенный в касторке. А вместо серьезного разговора о сложнейших 1930-х нам предлагают историю любви звезд того времени, разящую арабской парфюмерией, да еще на фоне гулаговских бараков. Вы не задавались вопросом, почему куда-то задвинули «Факультет ненужных вещей» Домбровского? Он, кстати, до сих не экранизирован. Потому что там правда об анатомии террора. И она очень бы не понравилась тем нынешним борцам с тоталитаризмом, чьи деды заправляли ГУЛАГом, а отцы из великой социалистической идеи делали агитпроп для детей с замедленным развитием...
