Что может быть естественнее для русского оперного театра, чем обратиться к «Пиковой даме» – главной отечественной опере-драме? Что может быть рискованнее, если вспомнить статистику успехов и провалов, увы, неутешительную для постановщиков столь проблемного шедевра? В этом смысле Нижегородский государственный академический театр оперы и балета имени Пушкина прошел по лезвию ножа, открыв сезон постановкой, которая на фоне других кажется образцом осмысленности, а музыкальный ее уровень дает надежду на то, что через небольшое время команда исполнителей вырастет в настоящий ансамбль.
Постановку Валерия Фокина 2007 года в московском Большом театре, помнится, столичная пресса приняла на «четверочку»: да, по-петербургски стильно, сумрачно… может быть, даже до легкого оттенка скуки. Единственное, что однозначно вызывало восхищение – работа дирижера-постановщика Михаила Плетнева. Но Михаил Васильевич, сверхзанятый другими своими проектами, конечно, не смог вести спектакль на постоянной основе, и тот без главного козыря довольно скоро увял.
Затем, повидав и «Пиковую» Льва Додина, якобы возвращающую нас к замыслу Пушкина с сумасшедшим домом как венцом сюжета (странная идея – тогда уж ставь Пушкина, а не Чайковского), и спектакль Римаса Туминаса, превратившийся в игры сильных не столько разумом, сколько мускулом великосветских бездельниц, и постановку Александра Тителя в МАМТе, обрекшую Лизу на гибель среди солдатни Первой мировой войны, и много чего еще – мы поняли: не так уж беспросветен, хотя по преимуществу черен в буквальном, цветовом смысле спектакль Фокина.
Возрожденный нынче в Нижнем режиссером Игорем Ушаковым, он силен прежде всего своей предельной структурностью. Той двоичностью, из которой, как утверждают ученые, могут быть выведены едва ли не все смыслы мира. Двухъярусностью, где наверху, на галерее – статусная жизнь «именных» персонажей, а внизу – место для черни вроде фигляров на балу и для каморки Германа в казарме (художник-постановщик Александр Боровский, возобновление Екатерины Фроловой). Двухцветностью, где Графиня является то черной каргой, то ослепительно-белой Венерой Московской, Герман – то чернильным крючком-вопросом, то белесым, как червяк, восклицательным знаком на аспидном фоне (адаптация костюмов Татьяны Артамоновой).
.jpg)
Роль Германа – убедительная работа московско-петербургского певца Ивана Гынгазова
А еще светом можно вмиг превратить толпу в картонный театр теней, где только главные герои остаются рельефными фигурами. А еще – подсветить их не в лоб, а, допустим, снизу, как в знаменитом квинтете из первого действия «Мне страшно», что мгновенно превращает группу людей в синклит участников тайного зловещего дела.
Не все найдено одинаково удачно. Например, очень точный психологический штрих: Лиза, спровадив во второй картине назойливую бабушку (уходя, эффектно маякнувшую своей гигантской тенью на стене), едва ли не бегом возвращается к Герману с явным желанием обнять загипнотизировавшего ее любовника и лишь в последний миг останавливается – ведь это их первое свидание один на один, да еще и совершенно незаконное, поскольку полубезумный воздыхатель забрался в ее комнату, словно грабитель, через балкон! А какая снайперская находка – проекция тени Германа, во время антракта перед центральной, четвертой картиной поднимающей по бесконечным лестницам в спальню Графини, с которой главному герою «не разойтись без встречи роковой».
Но вот музыку этой картины Валерий Владимирович вместе с большинством других постановщиков «Пиковой дамы» почему-то слушал не слишком внимательно. Хотя в ней все расписано, с моей точки зрения, совершенно однозначно: и то, как Герман опасливо, с остановками, на «теме трех карт» подходит к Графине из своего укрытия; и как вместе с грянувшими вдруг струнными (фраза из первой картины «Я имени ее не знаю») та застывает от неожиданности, и как под патетические тромбоны пытается встать в возмущении, под тремоло-фибрилляцию деревянных духовых падает в кресло – и тихое, но резкое стаккато тех же тромбонов навсегда останавливает ее ветхое сердце. Вместо этого – старая, уж не помню кем пущенная фантазия, будто Графиня принимает ночного гостя за одного из героев ее грез-воспоминаний и чуть ли не вальсировать с ним готова, пока он не достает злосчастный пистолет… Кокетство совсем не в духе сюжета, тем более в трактовке его Чайковским!
Зато уважение к Петру Ильичу проявила музыкальная команда театра, поставив на главные роли великолепного тенора и актера из Большого, Мариинки и «Геликон-оперы» Ивана Гынгазова, обладательницу выразительного сопрано и эффектной внешности Екатерину Ясинскую (ей бы только верхний регистр подтянуть и подчистить), «сладкого» блондина-баритона Константина Сучкова (Томский)… Примечательно, что двое последних – именно нижегородские солисты, равно как и убедительная Полина – Дарья Телятникова (лишь самый первый свой романс-дуэт с Лизой ей стоит подучить, точно так же как партию рояля в нем, совсем, кстати, несложную – пианистке, в программке не названной).
.jpg)
Екатерина Ясинская и Дарья Телятникова в ролях Лизы и Полины (третья и четвертая справа) были среди тех, кто достойно представил нижегородскую оперную школу
Не могу пока сказать, что сильно украсил нижегородский состав Тигрий Бажакин – претензия не к его баритону, вполне качественному, а к прямолинейности актерской подачи, в которой еще совсем не прочувствована переживаемая Елецким драма, ничуть не менее тяжелая, чем у Германа и Лизы. Зато неотразима в маленькой, но колоритно-задиристой роли Гувернантки еще одна нижегородская певица – Татьяна Гарькушова. То же самое касается очаровательных солистов интермедии «Искренность пастушки» Татьяны Иващенко (Прилепа) и вновь являющихся в ролях Миловзора и Златогора Телятниковой и Сучкова.
Отдельный поклон – гостье из Пермской оперы Наталии Лясковой. Это совсем не тот случай, когда на партию Графини «ссылают» состарившихся голосом меццо-сопрано: ее героиня и грозна, и вздорна, и сомнамбулична – но во всех этих интонациях ярко звучна. А статна, как только и полагается Венере Московской, о какой бы поре ее жизни ни шла речь.
Наконец, оркестр. Здесь, догадываюсь, совсем недавно назначенного музыкального руководителя театра Дмитрия Синьковского ждал особенно трудный экзамен – ведь до того со своим московским коллективом La voce strumentale Дмитрий исполнял в основном музыку барокко, в которой даже сам иногда пел контратенором! Этот опыт пришелся кстати в той самой «Искренности пастушки». Что же до основного корпуса музыки Чайковского, здесь мне порой не хватало тембровой и эмоциональной насыщенности оркестрового звука – например, во вступлении. А там, где без децибелов было совсем не обойтись, инструменты переходили на грохот, как, допустим, в сцене грозы, из-за чего страстный монолог Германа «Она моею будет» почти пропал для слуха.
С другой стороны, тот самый квинтет «Мне страшно» и другие ансамбли оперы предстали настолько тщательно слаженными (браво репетиторам и концертмейстерам театра!), маэстозо финала третьей картины таким эффектным, а струнные в предсмертном бреду Германа столь трепетными, что я уверен – через не очень большое время спектакль ярко заиграет всеми своими красками, в первую очередь музыкальными.
