Труд: Людмила Гурченко: «Мне казалось, что Пушкин мог бы меня полюбить»

Главная Жизнь 00:55 01 Апреля 2011 5809

Людмила Гурченко: «Мне казалось, что Пушкин мог бы меня полюбить»

«Труд» публикует неизвестное интервью великой актрисы

Напечатать

Это интервью было взято в 2008 году, когда Гурченко приехала в Выборг на фестиваль «Окно в Европу» — отметить 30-летний юбилей фильма «Пять вечеров». Сегодня мы публикуем интервью актрисы, которое тогда так и не вышло в свет.

Людмила Марковна приехала в Выборг всего на день. Фотографировалась с местными жителями, давала автографы. Когда пошел дождь, вернулась в гостиницу «Дружба» и стала ждать в холле машину, которая должна была отвезти ее на вокзал. Ее замшевые босоножки цвета киви могли промокнуть под дождем, и потому Людмила Марковна очень трогательно укутала ноги в целлофановые кулечки. Так и сидела, шурша целлофаном. Она оказалась в кресле напротив меня, и я, не желая нарушить покой актрисы, спросила: «Людмила Марковна, я вам не мешаю?» И услышала: «Нет, девочка, сидите, а то придет кто-нибудь гораздо хуже вас и уж тогда точно начнет мне мешать». В моей речи она уловила южный акцент и спросила: «Дорогая, вы не из Харькова?» Когда я сказала, что родилась в Белгороде и от ее родного Харькова меня отделяло всего 70 километров, Людмила Марковна разрешила с ней поговорить.

— Вы приехали в окрестности Питера лишь ради того, чтобы вспомнить свою работу с Михалковым. Видимо, любите этот город?

— Ленинград — мой самый любимый город. В какое-то время я любила Рим, Киев, но сейчас больше всего люблю Питер и его пригороды. Обожаю поезд «Красная стрела», хотя в поездах сплю плохо. Я столько раз была в Эрмитаже — не пересчитать. Первый раз была там со своим папой. И теперь всегда стараюсь смотреть на залы Эрмитажа, на его лестницы и коридоры глазами папочки. Помню его слова: «Якое же тута богатство… Ета ж маменьки родные…» А в Александровском дворце в Царском Селе каждый раз пристраивалась к какой-нибудь группе, чтобы еще раз услышать: «В этом зале бывал Александр Сергеевич Пушкин». В Ленинграде мне казалось, что Пушкин для меня такой же родной человек, как и мой отец. Хотя нет, папочка, конечно, роднее — он самый любимый для меня человек навсегда, потому что он больше всего меня любил на свете. Так, как любил меня отец, больше никто и никогда меня не любил. А в Ленинграде мне казалось, что и Пушкин мог бы меня полюбить. Вот такая фантазия!

— Людмила Марковна, простите за нелепый вопрос, но вы, наверное, очень бережливы, судя по тому, что так бережно укутали свои босоножки от дождя?

— Больше всего в жизни я боялась повредить ноги или сломать. Но так как ноги от несчастий застраховать невозможно, я пытаюсь их хоть как-то уберечь — пусть даже таким смешным способом, как клеенка. Кстати, когда мы сразу после выхода картины повезли «Пять вечеров» в Канаду, я была со сломанной ногой. Более того, у моего партнера Станислава Любшина тоже, как назло, была травмирована нога. И началось! С раннего утра до глубокой ночи — презентации, приемы, вечеринки, на которые нас таскал за собой Никита Сергеевич. Как известно, Никита Сергеевич — здоровый как скотина, ему не нужно ни спать, ни есть, тогда как мы рядом с ним были измученными больными людьми. Что там измученными! Настоящие калеки! И в один из вечеров Стасик Любшин падает перед Михалковым на колени и говорит: «Отпусти нас, барин, подустали мы, пожалей».

— Пожалел?

— Нет. В те годы Михалков был невероятно сексуален, харизматичен и, как всякий неотразимый мужчина, безжалостен. Такой сексуальности, какой обладал в прошлом Михалков, больше не было ни у одного нашего режиссера. Но я ему бесконечно благодарна, потому что «Пять вечеров» — самая дорогая для меня картина.

— Объясните, пожалуйста, почему она самая дорогая для вас? Неужели дороже «Карнавальной ночи»?

— Гораздо дороже. У моей героини, казалось бы, ничего в жизни нет: только госпиталь-фабрика-дом-племянник-книги. И она чувствует себя счастливой. Западный зритель не понимал, почему это так, почему так светятся ее глаза и почему лицо ее так красиво, как ни у одной из моих героинь. Красиво изнутри. В последние годы меня часто спрашивали более молодые зрители: «Война уже давно закончилась, а ваша героиня как попугай повторяет: «Только бы не было войны». Что мне на это было ответить? Я сама всю свою жизнь повторяла эти слова: «Только бы не было войны». И терпела, даже когда уже не было никаких сил, потому что понимала: на войне терпели и ждали гораздо больше, чем я.

— Сценарист фильма «Пять вечеров» Александр Адабашьян однажды рассказал, что написал для вашей героини эротическую сцену, но вы наотрез от нее отказались.

— Все было не так, а гораздо хуже. В один из дней я действительно в ультимативной форме заявила Михалкову: «Я не буду целоваться с Любшиным. Не буду — и все». К счастью, Михалков — из тех редких режиссеров, которые доверяют капризной и загадочной женской природе. За его понимание и разрешение не целоваться я его поблагодарила и пообещала: «Она его поцелует обязательно. Где-то года через полтора после конца фильма». Правда, потом решила попробовать, подумав: если уж так это нужно Михалкову, то, значит, нужно. Но наш поцелуй с Любшиным произвел на Никиту Сергеевича такое ощущение ужаса и несчастья, что он даже больше не заикался об интимной сцене.

— Один замечательный ваш партнер сказал мне в интервью, что в искусстве недопустимы три вещи: наглость, пошлость и фальшь. Как вам удавалось всего этого избежать?

— Самое трудное — быть человеком современным, оставаясь при этом самим собой. Очень важно в искусстве и в жизни уметь плавно перейти из одного времени в другое, из одного возраста — в другой. Если актер хорошо чувствует время, а я называю это интуицией, то, значит, он застрахован и от фальшивых ролей, и от наглости и пошлости.

— Но только избранным удавалось избежать звездной болезни и выдержать испытание славой.

— Когда я пришла в свое общежитие после выхода фильма «Карнавальная ночь», то подумала: «Вот она, мечта!» Но с годами поняла, что тот успех был самым большим кризисом в моей жизни. Я долго не снималась, но ездила с концертами по шахтам и селам. Понимала, что летчик, который долго не взлетает вверх, уже никогда не поднимет самолет! А мне больше всего на свете хотелось именно летать, парить… И в искусстве, и в жизни.

— Впервые я увидела вас в Театре Маяковского на похоронах Натальи Гундаревой. Вы были как девочка — в джинсовом брючном костюме, с шарфиком в бело-черный горошек. О чем вы тогда думали?

— Думала о том, что Наташа обладала двумя самыми ценными для женщины качествами, которых была лишена я: она была женщиной сладкой в лучшем смысле этого слова и беззащитной. У меня никогда не получалось быть беззащитной женщиной.

Напечатать

Жизнь 00:01 / 10 Июня 2026 10316

«Не талант, не традиции, не школа - вода. Много воды!»

Эрнст предложил «Ленфильму» покинуть центр Петербурга

Ирина Смирнова

Труд

На завершившемся Петербургском международном экономическом форуме много чего было сказано яркого и судьбоносного, направленного не в будничную хмарь, а к сияющим горизонтам. Однако некоторые дерзкие идеи вызывают...