Знаменитая дочь знаменитого отца успешно трудится и в театре, и в кино, и на телевидении. Только что Юлия Рутберг снялась в роли тренера по синхронному плаванию Риммы Григорьевны в сериале «Год обмана» (RWS).
О том, в каких проектах и почему она предпочитает сниматься, Юлия Рутберг рассказала корреспонденту «Труда».
Юлия, в вашей фильмографии почти 100 фильмов. И все больше сериалов…
– Но мы же на 90% превратились в телевизионную державу! Только в фестивальных программах и можно увидеть стоящие фильмы. Я не понимаю того, что творится в прокате, для чего и для кого делается наше кино.
– Ну уж точно не для вечности, как классика…
– Да, я сама тяготею к тому, чтобы играть в классике. Только время расставляет акценты. Все суетное уходит в песок. Почему остались на века Шекспир, Чехов, Мольер, Островский? Потому что авторы зацепили что-то вечное. Например, когда я играю в «Пигмалионе», там просто наслаждение произносить текст. Там, кстати, играет Дулиттла совершенно гениальный Сережа Колтаков.
– Это антреприза?
– Да. К сожалению, у меня нет таких возможностей в моем Вахтанговском театре, где все назначается. Там у меня два спектакля: «Пиковая дама» и «Медея». Если бы играла только это, сошла бы с ума. А так я гуляю от плюса к минусу… Это для артиста очень полезно – иметь в арсенале полюсные работы, захаживать на разные территории. Я очень рада, что у меня есть такие разные спектакли.
– Не боитесь играть Медею?
– Но это же игра, и кровь там – клюквенная. Бывает, конечно, не по себе, когда в это погружаешься. Но надо помнить, что актерство – это не цветы и шампанское, а галеры. А мы – рабы, прикованные к ним. У меня после «Медеи» локти в синяках, колени разбиты, пальцы выбиты… Это нелегко. Это очень тяжелая роль мирового репертуара. Я доросла до этого амплуа трагической актрисы. А дальше судить зрителям.
– А что вы ощущаете, когда читаете очередной предложенный сценарий?
– Это во многом уголовщина. Вопрос, до какой степени я способна противостоять тому, что накалякано на бумаге? Как я могу переписать? Как я могу принять оборонительную позицию? Поэтому мой первый вопрос всегда: могу ли я быть сотворцом и соучастником?
– Что вас особенно раздражает?
– Огромное количество заимствованных слов: супервайзер и т. д. Артистов сегодня спасает только уровень культуры и хорошая детская. Я выпускница Щукинского училища, я ремесленник. Мои университеты – это работа с Петром Фоменко и Романом Виктюком, прекрасными режиссерами, которые учили меня дальше. Мое поколение – поколение ремесленников, которые что-то умеют делать. Но все зависит от человека – и раньше зависело, и сейчас.
– Ваше поколение было читающим, а сейчас, к сожалению, наоборот…
– Книга – это первоисточник. Сегодня у детей отобрали возможность думать, работать с первоисточником. Например, сколько мы знаем спектаклей по Чехову? Я видела 11 «Вишневых садов», включая Питера Брука и Крейга. Буквы одни и те же, а спектакли такие разные! Потому что это размышление человека над тем, что написано. Над тем, что волнует, что осталось вечным. Поэтому мне жалко сегодняшних детей. Они могут скачать реферат или диплом, но они пользуются «жвачкой» – там могут быть и грамматические, и исторические ошибки.
Мы так много пишем сегодня друг другу SMS. Но когда люди писали друг другу бумажные письма, это было особое приобщение к языку. Человек духовно растет, когда пишет письма. Вообще язык – это основа. Но сегодня он уходит, коверкается, обрастает заимствованными словами. К сожалению, сегодня многие мальчики и девочки, по сути, клоны Эллочки-людоедки с ее тремя артикуляциями: жуть, блеск и мрак.
– Как, кстати, вы относитесь к мату на сцене? К «Театру.doc»?
– Я в этом не участвую – не могу. Я видела лишь несколько раз, когда это было убедительно. Что за явление? Это ошметки постмодернизма.
– Почему вас так редко можно встретить на фестивалях?
– У меня совсем нет на это времени. Потом фестиваль фестивалю рознь. Когда-то я была счастлива пять лет подряд быть лицом фестиваля имени Андрея Тарковского «Зеркало». Туда приезжали люди, которые действительно были связаны с Тарковским. Там сажали деревья у дома Тарковского те, кто его лично знал, кто с ним работал: Олег Янковский, Вадим Юсов, Юрий Назаров, Наталья Бондарчук… Было ощущение сопричастности, было на душе тепло… Потом туда пришел Паша Лунгин и началось время корпоративов у меня за спиной. Появилась красная, почти каннская, дорожка, по которой зашагали совсем другие персонажи. Поэтому мы не ездим туда больше.
– Вы читаете стихи на канале «Культура»…
– Это продолжается два года. Вдруг люди захотели поэзии. Это очень трудно. Я не читаю как чтец. Скорее, пытаюсь проследить, что меня зацепило, почему эти стихи остались в моей памяти, почему они стали моей копилочкой. Мне самой стало интересно. Я как бы рассказываю истории. Стихи – это моя исповедь. Или заповедь. Неважно, Пушкин это или современная поэзия.
– Ваши родители были шестидесятниками…
– Главным для них было единение людей, помощь друг другу. Я была пионеркой и ничего плохого в этом не вижу. Сбор макулатуры, металлолома… Спартакиады… Для меня в пионерии было много всего прекрасного. Когда я вступала в пионеры, я сказала, что клянусь, и замолчала. Забыла слова. Так что моя клятва не состоялась. А дальше это было просто хорошее товарищество. Такая лицейская дружба – мы, выпускники, встречаемся каждый год 19 октября.
Кстати, у нас была потрясающая учительница литературы, Лидия Николаевна. Она давала нам писать сочинения на свободные темы, мы сравнивали стихи Когана и Коржавина. Некоторые из наших сочинений просто нельзя было читать вслух – такая была степень открытости и доверия к педагогу. Так что для меня в советском прошлом остались хорошие вещи.
– Расскажите про мамины кастрюли с борщом.
– Мы жили очень бедно и очень здорово. Моя мама начиная с моего шестого класса варила каждый день пятилитровые кастрюли борща. Его приходили есть сначала мои одноклассники, потом однокурсники… У нас же дома постоянно что-то репетировали: капустники, канканы, спектакли. Голодные однокурсники заглядывали на огонек. Димка Липскеров однажды пришел в полвторого ночи и съел зараз 12 котлет! И на всю жизнь их запомнил – мама делала такие вкусные котлеты.
– Как, кстати, родители отнеслись к тому, что вы захотели стать актрисой?
– Переживали. Но я сказала маме: «Давай я стану, а ты потом будешь говорить». Папа смирился. Ему было запрещено помогать и участвовать, он пришел только на дипломный спектакль. Посмотрел и сказал: «Молодец, доченька!» Что было для меня очень важной похвалой.
– У вас и сейчас такой гостеприимный дом?
– У нас странноприимный дом. К нам можно зайти всегда. И Гришкины ребята (Гриша – сын Юлии. – «Труд»), и мои друзья… Те, кто нас любит, любит нас всерьез и надолго. Правда, в отличие от мамы, у меня нет сил и времени печь котлеты и пироги, я быстро покупаю еду, бутылку вина – и мы общаемся. Для меня важна роскошь человеческого общения.
Наше досье:
Юлия Рутберг родилась 8 июля 1965 года в Москве, в театральной семье. Отец – Илья Григорьевич Рутберг, заслуженный деятель искусств России, один из основателей студенческого театра «Наш дом». Мать, Ирина Николаевна Суворова, окончив Гнесинский институт, преподавала в музыкальной школе. Юлия окончила театральное училище имени Щукина.С 1988 года начала работать в Театре им. Е. Вахтангова. В 1997 году получила «Чайку» в номинации «Некоторые любят погорячее». Снялась почти в 100 картинах, в том числе в фильмах «Расстанемся – пока хорошие», «Закат», «Похороны Сталина».
