Труд: Наталия Макарова: «Элизабет Тейлор попросила у меня пуанты с автографом»

Главная Культура 04:27 11 Апреля 2012 3816

Наталия Макарова: «Элизабет Тейлор попросила у меня пуанты с автографом»

<p>Знаменитая балерина возглавила жюри фестиваля, открывающегося сегодня в Петербурге</p>

Напечатать

Она заставляла плакать самого Ингмара Бергмана, великий Серж Лифарь назвал ее «Страдивариусом танца». Сегодня прославленная балерина — символическая гостья XI балетного фестиваля Dance Open, который пройдет в Петербурге с 11 по 17 апреля. Этот престижный форум, каждую весну привлекающий на невские берега звезд мирового балета, входит в десятку наиболее интересных европейских фестивалей по версии влиятельной британской газеты The Independent. Накануне корреспондент «Труда» дозвонилась балерине в Сан-Франциско, где та живет.

— Приглашение из Петербурга пробудило в вас ностальгию?

— Не буду скрывать, решающим для меня стало то, что Dance Open — петербургское событие. Я возглавляю жюри премии Dance Open уже третий год подряд. Правда, этой весной не смогу лично присутствовать на вручении награды — буду участвовать в работе фестиваля дистанционно, через интернет.

Родной Петербург вспоминаю с нежностью. Но иногда вдруг и поражаюсь, как я могла жить в этом вечно промозглом городе, где зимой покрывались инеем ресницы, где я стояла подолгу, продрогшая, на автобусных остановках. А бесконечные очереди и толпы народа! Мы часто опаздывали на репетиции просто потому, что невозможно было втиснуться в троллейбус или автобус. Бежали на уроки, буквально продираясь сквозь толпу. Но я до сих пор считаю Петербург самым красивым городом в мире.

Безусловно, главный петербургский адрес для меня — это классически строгая улица Зодчего Росси, где находится моя альма-матер — балетная академия. Но есть и другие дорогие адреса: набережная Невы с Летним садом и улица Чайковского, где я родилась, Спасо-Преображенский собор, где меня, пятилетнюю девочку, тайно крестила бабушка. Екатерининский садик у Александринского театра — тоже очень памятное место: сколько времени мы провели там между уроками! Только в эмиграции я поняла, что больше всего на свете люблю русский лес. В начале 80-х, еще до перестройки, когда я считалась «невозвращенкой», одна из советских газет спросила меня, куда бы я поехала, если бы была возможность вернуться в Россию. Я тогда ответила, что, наверное, прямо из аэропорта отправилась бы в лес. Для позитивного настроения я устроила себе здесь, на даче в Сан-Франциско, целый кордебалет березок.

— Вы перетанцевали практически весь мировой репертуар — от Мариуса Петипа до Джона Ноймайера и Мориса Бежара. Какая хореография вам ближе?

— Я дитя XX века, и мне ближе всего неоклассика. А классические балеты, они, знаете, как хорошая, затертая от чтения старая книга вроде «Дон Кихота» или «Войны и мира»: по истечении определенного времени ловишь себя на том, что фабула воспринимается иначе. Любимые книги никогда не надоедают. В каком-то смысле возвращение к ним служит проверкой твоей человеческой зрелости. То же и с партиями классического балета. На протяжении жизни я менялась как человек, развивалась как личность, и вместе со мной менялись мои роли. В моей жизни не было двух абсолютно одинаковых спектаклей.

— Мексиканский тенор Роландо Вильясон признавался, что сценические персонажи помогают ему найти выход из сложных жизненных ситуаций. С вами подобное бывало?

— Если я танцую Манон Леско, а «Манон» — один из моих любимых спектаклей, то каждый раз еще недели на две как минимум остаюсь француженкой. Это касается и особой пластики, и манеры говорить — например, ловлю себя на стремлении быть полюбезнее. А знаете, как я готовлюсь к спектаклю? Погружаюсь в образ, читая вслух текст роли, например если это Джульетта (Наталья Макарова играет и в драматическом театре. — «Труд»), самой себе или кому-нибудь из близких. Иногда слово помогает лучше, чем десятки физических репетиций.

Одним из самых трудных спектаклей для меня остается «Лебединое озеро». В музыке Чайковского очень сильна тема романтического томления и горечи от предчувствия того, что идеальной любви не суждено осуществиться в жизни.

В Одетте меня всегда привлекало сочетание жертвенности и мудрости. Ее адажио — рассказ о пленении духа и надеждах. Здесь все построено на символике. Героине уже известно, что ее любовь добром не кончится, и она тем не менее идет до конца. По-человечески мне это очень понятно и близко.

— В оригинальной версии у балета Чайковского был трагический финал, а в редакции Константина Сергеева, которая до сих пор идет в Мариинском театре, — хеппи-энд. В чем для вас смысл финала «Лебединого озера»?

— Для меня главное, что в финале Одетта оказывается способной простить Зигфрида. Любовь пробудила в ней способность прощать, и в моем понимании это прощение сильнее смерти и как бы отменяет ее. Именно по-этому любовь торжествует над смертью. Ну, а финал, разумеется, трагический — как это и звучит в музыке Чайковского. Поэтому именно такой финал я сделала в моей постановке «Лебединого озера»: они могут соединиться только в другом мире.

— С партией Одиллии вам приходилось сложнее?

— Намного. На поиск верной ноты ушли в буквальном смысле годы. Дело в том, что в моей природе нет качеств роковой женщины с ее вампиризмом и чувственной агрессией, я совершенно не вписываюсь в образ, который называется femme fatale. Ключом к образу для меня оказалась блоковская Незнакомка — загадочная чаровница, окутанная мистическим ореолом, возникшая ниоткуда и несущая в себе тайну. Она стала прообразом моей Одиллии, играющей с принцем, чтобы убедиться в своей неотразимости. Для того чтобы добиться органики в танце, мне необходим психологический подход.

— Таким подходом известен гамбургский хореограф Джон Ноймайер. Вы танцевали в его балете «Иллюзии как Лебединое озеро», где главным героем становится король Баварии Людвиг II — реальный персонаж, страдавший душевным расстройством и известный своей любовью к лебедям и прогулкам при луне. В этой трактовке ваша героиня превратилась в персонаж ночных кошмаров.

— Моя приверженность к классическим балетам совершенно не означает, что я воздерживалась от экспериментов. Совсем наоборот. Меня очень увлекла эта постановка. Ноймайер предлагает неожиданный ракурс, рассказывая очень современную историю. Мне нравится концепция спектакля, особенно дуэты: балетмейстер создал двойника главного героя, проведя таким образом параллель с двойственностью партии Одетты — Одиллии. На мой взгляд, это лучший спектакль Ноймайера с массой интереснейших находок — как хореографических, так и театральных. Конечно, это уже не полное символизма, мистики и романтизма «Лебединое озеро», а совершенно другой спектакль. Он и поставлен, кстати, на другую музыку.

— За что вы любите балет?

— Как ни странно, мне впервые задают этот вопрос! За поэзию, трансцендентность, символизм, неуловимость. Балет позволяет абстрагироваться от обывательской стороны жизни, уйти в другое измерение. Кроме того, когда говорит тело, оно способно передать тончайшие нюансы души, то, что невозможно выразить в словах. Тело никогда не врет. А самой большой ценностью является возможность слияния с музыкой. Я очень дорожу и горжусь подарком Сержа Лифаря, с которым в свое время работала в Турине. Он преподнес мне свою картину с подписью: «Страдивариусу танца».

— Трудно придумать лучший комплимент вашему таланту!

— Возможно, но были и другие моменты истины. Как-то после моего выступления в «Жизели» за кулисы пришел великий Ингмар Бергман. У него в глазах стояли слезы. Мы очень долго проговорили в тот вечер — о балете, о жизни вообще… Когда в 1974 году я впервые поставила «Тени» из «Баядерки» в Американском балетном театре, где было очень трудно работать, поскольку там нет классической традиции, у танцовщиков разные школы и надо было начинать с самых азов, после спектакля один из критиков назвала увиденное макаровским чудом. Мне это очень запомнилось.

Однажды после спектакля «Лебединое озеро» в вашингтонском Кеннеди-центре ко мне в гримерку заглянула Элизабет Тейлор и попросила у меня пуанты с автографом. Это было неожиданно и тоже очень приятно.

— Ваше самое сильное балетное впечатление?

— Я была потрясена, увидев, как в фильме-балете «Ромео и Джульетта» Галина Уланова в страстном порыве бежит через всю сцену к монаху Лоренцо. Это были мои первые годы в Мариинском (тогда Кировском) театре, и эта сцена врезалась в память на всю жизнь. В этом беге стремительно двигалось все — тело и душа в одном неудержимом порыве. Кстати говоря, это самое трудное — бежать эмоционально, красиво, страстно, выразительно и одновременно находиться в роли. Образ Улановой вдохновлял меня всю мою жизнь.

Резюме «Труда»

Наталия Макарова, балерина, балетмейстер, актриса

Родилась в Ленинграде.

Окончила хореографическое училище в 1959-м.

Работала в Кировском (ныне Мариинском) театре.

В 1970 году попросила политического убежища в Англии. С декабря 1970-го — прима-балерина Американского театра балета, с 1972-го — приглашенная звезда Лондонского королевского балета. В 1992-м сыграла в спектакле Романа Виктюка «Двое на качелях». Поставила балеты «Баядерка», «Жизель», «Лебединое озеро»,«Спящая красавица» и другие на главных сценах мира.

Напечатать

Культура 13:36 / 21 Мая 2026 20571

Что будет с Кижами? Нет нам ответа

В редакцию поступило письмо музея-заповедника «Кижи» с комментарием к опубликованной в «Труде» статье «Взять и заколотить Кижи». Приводим этот текст для полноты картины

Василий Соболев

Построенная в 1714 году церковь Преображения Господня остаётся без надежной системы пожаротушения

«3 марта 2026 г была опубликована статья «Просто взять и заколотить Кижи» Ирины Смирновой. Музей-заповедник «Кижи» полагает необходимым заявить, что информация, содержащаяся в данной публикации, не соответствует...