В издательстве «Русский путь» вышел трехтомник известного поэта, лауреата престижных литературных премий Юрия Кублановского, составленный и выверенный самим автором. В него вошли стихотворения разных лет: и те, что были написаны им в студенческие годы и ходили в самиздате, и те, что родились в вынужденной эмиграции, и те, что были созданы в последние десятилетия, после возвращения поэта на Родину.

— Юрий Михайлович, трехтомник — это серьезная веха в вашей судьбе, своеобразный итог полувекового творческого пути. Скажите, это избранная лирика в трех томах или полное собрание сочинений? Была ли селекция, многое ли осталось за пределами трех томов?

— Конечно же, это избранное. Первый том — стихи, написанные со студенческих лет и до политической эмиграции в 1982 году. Так вот, достаточно сказать, что они выбраны из той же лирической массы, из которой выбирал Бродский, когда готовил в США мое «Избранное». Но большинство отобранного тогда Бродским в нынешний мой первый том не вошло: и время сделало свой отбор, и, очевидно, вкусы и симпатии наши оказались далеко не одинаковы. Второй том — стихи, написанные на чужбине. Это более-менее полное собрание там написанного. Ну, и том третий — от времени возвращения в 1990 году и по сегодня. Тут изъятий совсем немного.

— Все ли стихи вам удалось в свое время сохранить, сберечь, учитывая, что в советское время вы подвергались обыскам, а ваши рукописи — арестам?

— В советские времена я был одним из первых матерых самиздатчиков. Тетрадочки на папиросной бумаге с моими стихами тиражировал я сам и мои поклонники. Ну, конечно, кое-что растворилось в тогдашних непростых обстоятельствах. Когда я вернулся, Гослитархив запросил по моей просьбе КГБ на предмет возвращения мне всего отнятого при обыске, который прошел 19 января — аккурат в Крещение — в 1982 году. Вскоре меня пригласили в их приемную на Кузнецкий мост, где на стене темнело пятно от портрета какого-то советского вождя, и сообщили, что изъятое при обыске у них не уцелело.

— Вы определяете задачу своей поэзии, как «новизну в каноне». Что для вас этот самый «канон»? И кто входит в «канонический» список поэтов, повлиявших на вас, на ваше поэтическое становление и гражданское самочувствие? Лично я, читая ваш трехтомник, прямых аналогий ни с кем из классиков прошлых веков не нахожу...

— Если можно было бы находить прямые аналогии, я был бы не лирик, а эклектик и подражатель. Но все-таки любой поэтический стиль, если он вдумчив и серьезен, обязательно опирается на предшествующую традицию. Для меня это, прежде всего, поэты-акмеисты — Мандельштам, Гумилев, Ахматова, дорог мне и поздний Заболоцкий.

Помнится, в самом конце прошлого века по просьбе вашей газеты я написал итоговый обзор поэзии ХХ века и привел там полностью несравненное стихотворение Николая Заболоцкого «Где-то в поле возле Магадана». Я и теперь считаю его одним из лучших в послевоенной русской поэзии. Относительно поздно вернулась к читателю эмигрантская лирика Георгия Иванова, и мы неожиданно для себя поняли, какой это несравненный поэт. Ну и, конечно, Пушкин, Лермонтов — вечные мои по жизни спутники. Я не то что постоянно у них учусь, а просто перечитывать их — для меня наслаждение.

Большинство талантливых поэтов советских времен так или иначе были изуродованы тогдашней идеологией. В 17-18 лет я понял, что это не мой путь. Такой выбор лишил меня широкого читателя в Советском Союзе, но и позволил честно выполнить свой литературный долг.

— Вы росли, как я понимаю, в интеллигентной, но в обычной советской семье, в атеистической среде. Мать — школьная учительница, отец — актер и режиссер провинциального театра. Как стали человеком верующим, а впоследствии и диссидентом?

— Наше послевоенное поколение, прямо скажу, халявное. Мы не испытали ни фронта, ни страшных трудовых перегрузок, ни допросов, ни лесоповала, ни казней, а ведь поэтов казнили с первых лет установления у нас коммунистической диктатуры — вспомним Гумилева. Ну да, мне пришлось уехать с родины. Но это имело и свои плюсы: я узнал западную цивилизацию не от зарубежных радиоголосов, а в натуре. И это очень помогло моей ориентировке, когда я вернулся. Помогло, например, понять криминальную революцию, которую многие мои наивные коллеги считали тут за трудную, но логичную отстройку демократии.

Семья была у меня, конечно, атеистическая. Но ведь я родился всего через 30 лет после революции, так что в провинциальном Рыбинске жило еще много носителей (если не на виду, то в душе) религиозных традиций. И именно они в отрочестве оказали на меня большее влияние, чем идеология советской школы, к примеру. Ну, а когда в 17 лет я приехал в Москву, тут уже вовсю гулял антикоммунистический самиздат, появилась вскоре антисоветская публицистика Солженицына, все это и способствовало моему пониманию живого исторического процесса.

— Вы уже упомянули Бродского, который издал на Западе книгу ваших стихотворений. Он же написал послесловие к вашей второй книге, вышедшей в Париже, когда вы эмигрировали. Высоко отзывался о ваших стихах и Александр Солженицын. Как вам удалось заручиться расположением двух нобелевских лауреатов, которые друг к другу относились, кажется, с известной прохладцей, а к вам прониклись одинаковой симпатией?

— Начну по порядку. Ни нобелевская премия, ни какая другая практически ничего для меня не значат, во всяком случае, в оценке творчества. Любая премия — в значительной степени результат закулисных ходов, манипуляций и политической конъюнктуры. За примерами далеко ходить не надо: вспомним хотя бы Светлану Алексиевич. Это раз. Во-вторых, я ничем, разумеется, не «заручался», ничего подобного у меня в голове и не было. Я просто высоко ценил творчество того и другого, а Солженицын еще и соответствовал мне мировоззренчески. Так что было вполне логично, что я захотел ознакомить их с моими стихами.

Впрочем, Солженицын вчитывался в них сам, когда моя книга вышла в Америке, а я жил еще в России. И когда я оказался на Западе, он прислал мне в Вену письмо с подробным разбором стихов из этой книги. Конечно, Солженицын и Бродский очень разные: разные судьбы, разные мирочувствования. Но и у того и у другого был очевидно хороший поэтический слух, что, кстати, вещь более редкая, чем слух музыкальный. Именно наличием такого слуха я и объясняю их доброе отношение к моей лирике.

Юрий Кублановский с Иосифом Бродским в Нью-Йорке. 1986 год

— Вы одним из первых, если не первым, вернулись в Россию из эмиграции и вот уже 30 лет живете в «нашей буче боевой кипучей». Ни разу не пожалели о возвращении? Наверное, на Западе вам жилось бы спокойнее и, скорее всего, комфортнее...

— Не пожалел, потому что моей профессии, а, вернее, моему поэтическому складу намного комфортней среди родного языка и его носителей. Конечно, послекоммунистическая жизнь России преподнесла много неприятных сюрпризов. Ведь о чем мне мечталось в первую очередь? О возвращении родины на традиционный морально-духовный путь. А вместо этого страна погрязла в корысти и уголовщине. Ну что ж, так дак так. Как сказано в одном из моих стихотворений: «У других отвращение — вспомнят — вздрагивают, ничего ее не любя, а меня Россия затягивает, втягивает в себя». Вот и втянула. Я не мог бы жить в чужом социуме, тем более таком, какой ныне восторжествовал на Западе.

— Вы не только поэт, но и публицист, общественный деятель. Как бы вы определили свое общественное лицо? Вы патриот, монархист, консерватор, почвенник, «ватник»? Повод для последнего определения у либеральной интеллигенции вы заслужили тем, что поддержали присоединение Крыма и русскую весну в Донбассе...

— Мне трудно себя определить однозначно. Я просто люблю Россию сильнее всего остального мира. И мне кажется, для меня с моим поэтическим смыслом это логично. Скажу вам то, что еще не говорил никому. Когда-то я дал зарок: если при моей жизни случится такое чудо, что советский атеистический намордник отвалится от лика России, я — в благодарность истории — никогда не буду «системным оппозиционером». И я этот зарок блюду. Но мне это нетрудно: анархия, которая по моим представлениям способна затопить страну в случае ослабления государственной дисциплины, может быть пострашней, чем 1917 год.

Юрий Кублановский и Юрий Бондарев при вручении им Патриаршей премии

— Какое-то количество лет назад в интервью одному прибалтийскому изданию вы сказали, что Путин по сравнению с западными политиками — это «Платон и Аристотель в одном лице». Вы до сих пор согласны с этой характеристикой, учитывая, что экономика России уже лет десять находится в стагнации, коррупция цветет пышным цветом, а большинство населения живет в унизительной бедности?

— Знаете, я 35 лет прожил при советском режиме, потом десятилетие при ельцинской демократии, и убежден, что при всех трудностях сейчас в России живется лучше. Я много езжу и наблюдаю все это своими глазами. Убеждать меня ни в чем не надо. Конечно, я вижу все немалые дефекты нынешнего «царствования». Но изредка бывая в Западной Европе и видя происходящий там обвал — культурный, моральный, социальный, — я отдаю предпочтение тому, что у нас. Надеюсь, что, в конце концов, трезвость взгляда никуда от меня не ушла. На моих глазах несравненные мегаполисы — Париж, Лондон и другие — со страшной скоростью превращаются в клоаки, лишенные национального смысла. Я это очень остро переживаю, ведь Европа мне не чужая! Слава Богу, в свое время я застал ее совсем другой.

— Бог с ней, Европой. Неужели вас не тревожит, что наши спецслужбы действуют сегодня по отношению к оппозиции куда более жестко, чем в советское время КГБ — по отношению к диссидентам? Вас увещевали уехать на Запад, сегодня «несогласным», вышедшим на митинг или пикет, дают реальные сроки. А уж история с отравлением Навального и вовсе заставляет волосы на голове шевелиться от ужаса...

— Не знаю, что вам на это ответить. У меня, во всяком случае, волосы на голове не шевелятся.

— Знаю, что вы уже много лет ведете дневники, в которых делитесь своими мыслями и наблюдениями. Эти дневники вы сдаете в РГАЛИ, где они и хранятся. Не исключаю, кстати, что там есть нелицеприятная оценка некоторых нынешних событий. Вы собрались обнародовать эти записи в 2020 году. Но наступил уже 2021 год, а публикации дневников все нет...

— Во-первых, это сейчас очень непросто в связи с конкретными культурными обстоятельствами: я просто не вижу сегодня такого издательства, которое взялось бы за это дело. Мои дневники слишком надпартийны, а каждая конкретная издательская точка пронизана своей твердолобой идеологией. А во-вторых, с годами я помягчал, подобрел и не хочу обижать даже тех, кто причинил в 90-е годы мне много зла. Кто и потом оскорблял меня и мою поэзию. В такие трудные времена это может восприниматься как месть, недостойная православного человека.

— Завершим разговор на поэтической ноте. Ваш трехтомник заканчивается стихотворением, датированным июлем 2019 года. С тех пор прошло полтора года, которые, помимо прочего, вместили долгие месяцы карантина. Новые стихи за это время родились? Откройте свою творческую кухню. Как стихи приходят к вам? Спонтанно, на волне вдохновения или это вопрос каждодневного усердия за рабочим столом?

— Увы, мой склад таков, что благодаря одному усердию ничего не напишешь. Вытаскивать акушерскими щипцами из небытия мертворожденные строки — не по мне. Так что я жду вдохновения, и тогда в течение, примерно, месяца пишу те десять — двенадцать стихотворений, которыми я без прежней эйфории (помните, как Пушкин кричал, написав «Годунова»: «Ай да Пушкин, ай да сукин сын!») все-таки остаюсь удовлетворен. Слава Богу, я не сижу на написании стихов, как на игле. И нынешнее мое культурное бытие, и тот режим жизни, который постепенно сложился за столько лет, меня устраивают.

Но есть, скажу прямо, и не проходящая ни на день иссасываюшая тревога за Россию и цивилизацию в целом. Василий Розанов верно написал, что наша литература «существует под углом вечных беспокойств». Вот с этими беспокойствами я и живу.

«3 марта 2026 г была опубликована статья «Просто взять и заколотить Кижи» Ирины Смирновой. Музей-заповедник «Кижи» полагает необходимым заявить, что информация, содержащаяся в данной публикации, не соответствует...

Есть несколько явлений и персон, которые подлежат всеобщему презрению. Это враждебные интернет-ресурсы, коучи, морочащие людям головы и зарабатывающие на этом миллионы. Ну и дамочки, ради красивой жизни умотавшие за границу....

Фильм «Ангелы Ладоги» 16 апреля открывал Московский международный кинофестиваль. А 23 апреля, в день закрытия ММКФ, вышел большим тиражом во всех кинотеатрах страны. Можно предположить, что новая картина...

7 мая на экраны выходит фильм «Отец» из конкурсной программы недавно завершившегося Московского международного кинофестиваля. Наград от профессионального жюри фильм не снискал, но получил приз зрительских...

Удивительным выдался очередной день рождения Ольги Берггольц, чей голос стал символом непокоренного Ленинграда. К ее могиле на Литераторских мостках от властей возложил цветы глава комитета по культуре Санкт-Петербурга...

К очередному дню рождения Петербурга, который отмечался 27 мая, Смольный сделал себе подарок: в Заксобрание внесен губернаторский законопроект о праве комитета по госконтролю и охране памятников (КГИОП) отклонять...

С 30 апреля по 11 мая российские кинотеатры в очередной раз отказались от показа голливудских фильмов. Ставка была сделана на отечественное кино, тем более что к майским праздникам были приурочены премьеры...

Заслуженная артистка России Наталья Миронова, известная отечественным зрителям по ролям в целом ряде знаковых проектов – «Реальные пацаны», «Дальнобойщики», «Лифт уходит по расписанию», «Батя...

За свою долгую 80-летнюю жизнь он снял всего 10 фильмов, включая документальные ленты. Но вклад в наше кино народного артиста СССР Григория Чухрая поистине огромен. Неслучайно знаменитый польский режиссер Кшиштоф Занусси...

Актриса, певица, фотомодель и секс-символ 1950-х, она прожила всего 36 лет. Мэрилин ушла в расцвете женской красоты, оставшись на экране и в сердцах поклонников вечно молодой. Со времени ее преждевременной...

Про женщин, останавливающих коней на скаку и заходящих в горящие избы, слышали, знаем. И челночниц, таскавших огромные баулы с барахлом, спасавших в 90-е детей и мужей от нужды и голодухи, видели,...

Любимыми военными фильмами россиян являются картина «В бой идут одни старики», поставленная в 1974 году советским актером и режиссером Леонидом Быковым, и двухсерийная драма «А зори здесь тихие», созданная двумя годами...

Валерию Баринову 80 лет, и он народный артист не только по званию, но и по сути. В любом уголке страны Баринов узнаваем и любим. С ним фотографируются зрители всех возрастов. В последние...

12 мая на Лазурном Берегу открывается 79-й Каннский кинофестиваль. Следить за его событиями в этом году будет особенно интересно: в основную конкурсную программу вошел фильм Андрея Звягинцева «Минотавр»,...

Министерство юстиции РФ 24 апреля опубликовало традиционные пятничные обновления в реестр иностранных агентов. В этот раз, как отмечает агентство «Интерфакс», в перечень попали трое российских граждан, два проекта и две компании. В...

Среди полутора сотен произведений конца XVIII — начала XX века, собранных на выставке «Хрупкое искусство. Пастель» в анфиладе графики в Лаврушинском, немало хрестоматийных. И все же увидеть...