Имя художественного руководителя театра «Модерн», обладателя многих престижных наград, включая премию президента РФ и кинематографическую «Нику», знакомо и тем, кому не приходилось видеть его аншлаговые московские постановки. Миллионам зрителей запомнились экранизации Юрия Грымова — полнометражная драма «Му-му» по рассказу Тургенева, многосерийный фильм «Казус Кукоцкого» по роману Людмилы Улицкой... Правда, в последнее время режиссёр отзывается об отечественной киноиндустрии со скепсисом, зато в его театре жизнь бьёт ключом. В прошедшие выходные в «Модерне» состоялась премьера спектакля «Цветы нам не нужны», посвящённого сложнейшей, не теряющей актуальности теме Нюрнбергского процесса, а на подходе — завершающая часть масштабной трилогии «Антихрист и Христос» — постановка «Иуда».
— Уже само название вашего проекта говорит о его связи со знаменитой трилогией Дмитрия Мережковского «Христос и Антихрист». Но у писателя Серебряного века повествование двигалось от античности — императора-философа Юлиана Отступника, провалившегося с попыткой языческой реставрации в Византии, восходило к Леонардо да Винчи и заканчивалось Петром I. У вас — зеркальная композиция: Петр, Леонардо, Иуда... Захотели поспорить с предшественником?
— Моя театральная трилогия действительно вдохновлена книгой Дмитрия Сергеевича, но задумка принципиально иная, что опять-таки ясно уже из названия. Я выстраиваю сюжет от тьмы к свету. У Мережковского ведь, помните, первый роман трилогии назывался «Смерть Богов. Юлиан-Отступник», в «Леонардо» — создателе «Тайной вечери» и одновременно мины массового поражения — он увидел двойственную природу творческой личности, а завершил цикл приходом Антихриста, каковым считал царя-реформатора, убившего собственного сына. Мой Иуда — совсем иная история, она о прощении, покаянии: всегда ли оно возможно, или иногда лучше принять вину? Вроде бы все просто: провинился — извинись. Но, знаете, я не люблю вскользь брошенных «прости». И Иуда не пошел просить прощения, хотя мог бы — жена его уговаривала, и даже Христос был готов простить. Но Иуда вернул тридцать сребреников и повесился. А знаете, что такое тридцать серебряников? Это цена раба. Мой спектакль — попытка размышления над событиями библейских времен с сегодняшней точки развития человечества. И выходит — ничего не изменилось: вина, предательство, прощение и искупление не имеют временных рамок.
— По вашим предыдущим интервью можно сделать вывод, что вы не верите в идею поступательного развития человечества — со временем люди не становятся цивилизованнее и гуманнее?
— Человек по своей сути был и остаётся опасным млекопитающим. Единственное гуманистическое достижение человечества со времён архаики — в том, что оно осудило каннибализм. Но все остальное — алчность, зависть, охотничий азарт — одинаково и в Иудее первого века от Рождества Христова, и в средневековой Европе, и в современном мире. Разве что, благодаря очень развитому мозгу, мы можем, в отличие от других хищников, размышлять, давать моральные оценки своим поступкам — и тем самым не переходить на сторону Антихриста.
.jpg)
История Леонардо, как и других героев Грымова, доказывает: цена вины и искупления за тысячелетия не изменилась
— Возвращаясь к вашей недавней премьере «Цветы нам не нужны», — тема суда над нацизмом, принадлежа вроде бы к довольно далекому прошлому, не уходит из нашего искусства: спектакль «Нюрнбергский вальс» несколько лет назад поставил во МХАТе имени Горького Эдуард Бояков, а кинолента Николая Лебедева «Нюрнберг» стала лидером проката сразу нескольких недавних уикэндов подряд. В чем особенность вашего высказывания?
— Мне было интересно по-человечески понять, что же произошло. Ведь нацистские преступники не были монстрами о шести ногах, они говорили на языке Гёте и Шиллера. И вдруг в 1940-е начали сдирать с людей кожу, чтобы делать абажуры. Мы привыкли представлять себе Гитлера этакой карикатурой: коротышка, истерик... Да не был он никаким истериком, и роста в нем было 174 см. Многие говорили о его обаянии, ну а художником он был просто неплохим. Художественным талантом обладал и рейхсминистр вооружения и военного производства Альберт Шпеер — личный архитектор Гитлера, построивший много чего красивого в Берлине. Так вот, этот человек возмущался, что фюрер слишком милосерден — распорядился-де при воздушной тревоге прерывать работу на заводах и эвакуироваться в бомбоубежища, тогда как можно было бы работать ещё лишних два часа. Не всех же убьёт — зато сколько снарядов и патронов за это время можно произвести...
— Но мир в конечном счете осудил фашизм...
— Осудил? Фашизма в мире не было те десять месяцев, пока шёл Нюрнбергский процесс. Да я бы и не сказал, что тогда его решительно все осудили. Работая над материалом, вышел на русского военного, который охранял Рудольфа Гесса в тюрьме Шпандау. Он рассказал: когда начался суд, каждую субботу и воскресенье в Берлине приходилось усиливать наряды, потому что толпы молодых подонков подбегали к тюрьме и кричали «Зиг хайль!» И так продолжалось до 80-х годов, а пожилые женщины долго еще плевали в лица советских солдат, которые избавили их от Гитлера... Нет, никуда фашизм не исчез — просто сменил лозунги и окраску. Достаточно посмотреть на внешнюю политику США, на то, что они творили во Вьетнаме, Югославии... И риторика очень похожая: американцы — супер-нация, Америка — сверхдержава, она-де за справедливость и правовое сознание, а потому может вмешиваться во внутренние дела других стран, решать судьбы народов... Тема уроков Второй мировой никак не потеряла остроты и актуальности. Другое дело — далеко не все, что ей посвящено, достаточно ярко. Так, единственное, чем, на мой взгляд, выделяется упомянутый вами фильм «Нюрнберг» — это большой бюджет, в остальном картина неудачная: важнейшие исторические события поданы в ней фоново, между строк, для оттенения лавстори. Да и почти все современные фильмы о войне — полная творческая катастрофа. Известно, что люди, прошедшие войну, говорили о ней крайне скупо и неохотно. Но, кажется, многие нынешние режиссеры и продюсеры перестали понимать, какого масштаба это была трагедия. Они ее смакуют как приключенческий аттракцион...
— А то и как повод для фэнтези со всевозможными перемещениями во времени, приключениями на фронте и чудесным возвращением в свое благополучное будущее. Похоже, нынешнее поколение авторов просто не может представить себе то, что было 80 лет назад, для них это все равно что путешествие в другую галактику.
— И знаете, почему так? Из-за отношения к культуре как к чему-то необязательному, на чем можно сэкономить. Когда во время войны Черчиллю предложили сократить расходы на культуру, он ответил: а что мы тогда собираемся защищать? Если убрать культуру, например, из бизнеса, получится бандитизм... Но то, чему сопротивлялся Черчилль, произошло у нас. Потому больше не существует нашего национального кинематографа — сплошной голливудский трафарет.
Да и во всем мире так. Дэвид Линч замечательно сказал: «Я потерял систему координат. Все фильмы, которые мне нравятся, проваливаются в прокате. Все, что мне не нравится, собирает огромную кассу». Раньше любой американский актёр мечтал побывать в России — настолько для них была важна школа Станиславского и Михаила Чехова. Сейчас в такое даже трудно поверить — наоборот, для наших артистов стало лучшим признанием мастерства приглашение в Голливуд.
Конечно, можно возразить, что культура всегда финансировалась по остаточному принципу, иначе было разве что при Сталине, когда ее рассматривали как инструмент влияния... И так ли это плохо? Почему сегодня политики говорят про скрепы, но не пользуются этой мягкой силой? Другой вопрос, что люди на трибунах зачастую попросту не отличают культуру от пропаганды.
.jpg)
Юрий Вячеславович всегда рад поделиться своим взглядом на историю и культуру
— Как вы воспринимаете направленность нашей законодательной политики, уделяющей громадное внимание искоренению «пропаганды нетрадиционных сексуальных отношений», «призывов к смене пола» и прочего? Нет ли тут диспропорции между масштабом проблемы, реально затрагивающей ничтожный процент населения, и отсутствием внимания к подлинным народным бедам — коррупции, разрыву между богатыми и бедными, засилью бюрократии?
— Диспропорция есть. Более того, запрещая что-то, мы расписываемся в том, что не доверяем сами себе. А касательно ЛГБТ я, как человек православный, могу задать встречный вопрос: можно ли рисовать на иконах дьявола? Конечно, можно и нужно, ведь помимо искусителя там есть Создатель. Опять же — что считать пропагандой? Если я скажу, что Элтон Джон — великий поп-музыкант, притом гомосексуалист, меня надо заставить замолчать? Нет, я же просто сообщаю факт. Вот если я скажу: Элтон Джон — великий поп-музыкант, потому что гомосексуалист, это уже будет глупость и популяризация гей-сообщества. То же касается, кстати, и нападок на театр, где якобы «голые на сцене появляются — ах какое безобразие». Да если кто-то счел, что в его спектакле должны быть голые, пусть так и ставит — хотя вообще-то неприкрытая плоть на сцене смотрится довольно некрасиво. Только надо предупредить зрителей, что спектакль именно такой, чтобы я не пошёл на него, например, с дочерью.
— Когда-то Гоголь назвал театр кафедрой, с которой «читается разом целой толпе живой урок». С тех пор появились кино, телевидение, интернет... Но и сегодня, утверждает, например, культуролог Ирина Прохорова, за театром сохраняется роль излучателя идей, которые потом охватывают все общество. Согласны?
— Любой поступок, совершенной публично — это социальное высказывание, и я убежден, будущее — за театром. В конце концов, именно он не подвергся американской экспансии. В одной только Москве 86 государственных театров и около сотни частных, считая студии и подвалы, и у каждого — своя миссия, понимание прекрасного. Такого нет нигде в мире! Русский театр питается прежде всего традициями великих творческих личностей —Островского, Чехова, Станиславского... Конечно, и здесь масса проблем — мы уже имеем «Ленком» без Марка Захарова, «Современник» без Галины Волчек, Театр Романа Виктюка без самого Виктюка. Я понимаю, эти большие художники ушли, но где же преемники? Захаров ведь не на голое место пришел, до него «Ленкомом» руководил Эфрос — но что там происходит теперь? Это очень опасная тенденция, противоречащая сути театра — делать из него продюсерский проект. Театр может быть только авторским.
— Одна из самых известных ваших киноработ — «Казус Кукоцкого» по роману Людмилы Улицкой. Когда-то знакомством со знаменитой писательницей гордились, сейчас о ней предпочитают не говорить вслух. Как вы решили для себя проблему разобщённости на «своих-чужих»?
— Я за то, чтобы чётко отделять политические взгляды (как и пресловутую «ориентацию», манеру одеваться и бытовое поведение) от масштаба творческого вклада. Улицкая — писательница, оставившая след в русской литературе, у неё своя аудитория, многие помнят её миссионерские проекты, связанные с детской литературой... Веками идут разговоры о гомосексуализме Леонардо и Чайковского, но они же оттого не перестают быть великими творцами. Альберт Шпеер — выдающийся архитектор и одновременно нацистский преступник. Лени Рифеншталь — большой режиссёр, беспрепятственно работавшая в Третьем Рейхе. Многие недостаточно образованные люди судят о культуре с бытовых, прямолинейно-социальных позиций. Как те сегодня на Западе, кто пытается отменить русскую культуру, не понимая, насколько она проросла корнями в мировую.
