В зале имени Чайковского дала свой первый сольный концерт эксклюзивная солистка Московской филармонии, лауреат многих международных конкурсов Екатерина Мечетина. Корреспондент «Труда» оценил цельность программы, превратившей на этот вечер сцену главного филармонического зала в театр фортепианного звука.
Мечетина при своей молодости — устойчивая величина в нашей филармонической жизни. В перенасыщенной концертами столице не проходит сезона, чтобы с участием Екатерины не состоялось нескольких принципиальных концертов, вроде прошлогоднего исполнения «Испанской рапсодии» Листа и «Ночей в садах Испании» де Фальи с оркестром «Новая Россия» под управлением Александра Сладковского, или совсем недавней программы с хором Владимира Минина и ансамблем ударных Марка Пекарского, где Катя в составе оригинального коллектива — квартета пианистов Александра Гиндина приняла участие в российской премьере одного из главных сочинений Карла Орфа — кантаты Catulli carmina.
Но участие в ансамбле — одно, а сольная программа, тем более первая для пианистки на столь ответственной сцене — совсем другое. Знаю, что Екатерина готовилась к выступлению со всей серьезностью. Еще летом рассказывала «Труду», что для столичного дебюта в новом качестве решила выбрать сочинения, так сказать, с программно-театральным уклоном, что позволило бы ярче выступить на столь свойственном Кате романтическом поприще, блеснуть виртуозностью, но также и тронуть тайные тонкие душевные струны, резонанса которых обязательно требует музыка тех великих, чьи имена представлены в программе.
В первую очередь этого баланса качеств требовал Шуман, из сочинений которого было составлено первое отделение. Ирония, лукавство, юношеская увлеченность — такими предстали циклы «Бабочки» и «Карнавал». Екатерина не злоупотребляла крайностями — допустим, немыслимо медленными или, наоборот, проломно-сумасшедшими темпами, на которые частенько провоцирует «необузданный» романтик Шуман излишне прямолинейных исполнителей. Ее «Бабочки», с самого первого маняще-пластичного вальса, заворожили атмосферой тайны, которая обнимает и сливает в единое целое все эти образы-промельки — блестящие танцы бала, комичные маски «под старину», крохотные речитативы «от автора», подобные пушкинским отступлениям в «Евгении Онегине»… Особенно удался финал «Бабочек» с его удивительной пространственностью звучаний. Тут мало сыграть ноты — надо почувствовать эту зыбкую, словно рассыпающуюся от колебаний воздуха звуковую ткань.
И как в творчестве самого Шумана «Бабочки», можно сказать, «проросли» в «Карнавал», где те же идеи, а порой и те же темы развиты гораздо шире, эти произведения соединились в единую сверх-композицию в программе Кати. Конечно, «Карнавал» потребовал большей отдачи — здесь и романтический напор мощнее, и контрасты страстных вальсов с моментами тихой доверительности, стремительных скерцо со щемящей жалобой острее. Да и шумановская пальцеломная техника тут обрушивается на исполнителя со всей своей беспощадностью. Сколько перевоплощений приходится пережить солистке-то в горячую Киарину, то в меланхоличного Шопена, то в полубезумного Паганини — во всех этих персонажей, обозначенных Шуманом в заголовках частей. При этом, разумеется, оставаясь в шумановской эстетике грезы, сновидения. Екатерина крепко и очень естественно срежиссировала этот звуковой спектакль. Сангвиник по всем внешним признакам, Мечетина, насколько это только возможно, перевоплотилась в нервного художника-визионера. Лишь иногда огромная сложность задачи давала знать себя некоторой напряженностью, Катя чуть утяжеляла звук… Но на 95 процентов это было именно то, по-шумановски нервное и точное туше, без которого за произведения великого романтика не стоит браться.
«Безумству храбрых поем мы песню» — эта строчка сама собой всплыла в сознании, когда Катя заиграла во втором отделении сюиту из «Щелкунчика» Чайковского в головоломной транскрипции Михаила Плетнева. Получилось как бы двойное переложение: сперва Плетнев по-своему расслышал оркестровую ткань знаменитого балета, потом Екатерина озвучила это своими красками. Признаюсь, когда зазвучал «Марш оловянных солдатиков», перед глазами просто ожила театральная сцена — настолько фортепиано передало своеобразный колючий колорит этой партитуры, а уж как Кате удалось «пересечь» двигающиеся в одной плоскости, но в разных направлениях звуковые пласты и избежать при этом крушения (словно два потока танцовщиков, пробегающие друг сквозь друга) — одна она знает. Несколько озадачили фактурные вольности, особенно заметные в знаменитом лирическом апофеозе — неужели Михаил Васильевич не заметил или стушевал полный нерва и трепета взлет деревянных духовых в коде, заменив его вяловатым реверансом?
Плетневская обработка настолько сложна, что у меня даже было опасение — не устанет ли Екатерина к последнему номеру программы, который тоже не отнесешь к той музыке, где исполнителю можно спокойно перевести дух. К счастью, и в фортепианной сюите из «Петрушки» Стравинского ей не изменил обычный задор и самообладание. Хотя некоторые признаки мужественно скрываемой усталости все же послышались в легкой смазанности иных виртуозных пассажей, поданных, скажем так — без чрезмерной детализации. Зато какой отличной по драйву оказалась «Русская пляска»! Сколько контрастных «кустодиевских» ярмарочных образов ожило в финале. А какая тонкая бисерная игра мелких ноток-жемчужин в средней части сюиты — так и виделась хрупкая фигурка титульного персонажа музыки, словно тихо раскачивающегося и разговаривающего без слов с самим собой, жестами маленьких кукольных рук.
После этого на бис Катя исполнила только «Посвящение» Шумана-Листа. По логике, надо было бы сыграть и что-то русское — допустим, из «Времен года» Чайковского, тем более что публика была вполне расположена слушать еще. Но, видимо, тут уже в самом деле исполнительница почувствовала усталость и к роялю больше не вышла.
Что ж, это ощущение (сродни тому самому чувству легкого голода, с которым советуют заканчивать даже самую вкусную трапезу врачи), — возможно, лучший вариант окончания концерта, когда и слушателям, и (надеемся) исполнителю уже хочется следующих встреч. А они не за горами: в январе в детском филармоническом абонементе Мечетина исполнит 20-й концерт Моцарта, весной — Концерт Шумана в Большом зале Консерватории, а затем в Малом зале — сольную русскую программу, куда войдут этюды-картины Рахманинова опус 33, Вариации фа мажор Чайковского и «Картинки с выставки» Мусоргского.
