Московский кинотеатр «Иллюзион», необычная премьера с обычным сюжетом. Фильм «Читай, читай» режиссера Евгения Коряковского — это 10 реальных историй молодых людей, приехавших покорять столицу. Можно ли это сделать, не убив в себе живую душу?
Лента документальная, но на грани игровой. Эксперимент Коряковского. Пять лет назад режиссер познакомился со студентами театрального института и заинтересовался их жизненными историями. Студенты их кратко записали — и этот материал был передан известным писателям, среди которых Захар Прилепин, Алиса Ганиева, Упырь Лихой, Сергей Шаргунов... Мастера пера придумали возможное продолжение биографий. Потом — съемки, на каждого героя по дню. Утром снимали монолог героя, потом вставку — разыгранные сцены их жизни до проекта, а вечером — снова чтение того, каким нафантазировали их будущее писатели...
Хотя герои — актеры, но они же и документальные персонажи. Ужимки от волнения, слезы и истерический смех, смущение от осознания своих несовершенств — нет, такое не сыграть. Истории вполне обыденны: про мечту о попадании на актерский факультет, про отсутствие работы, про одиночество и неразделенную любовь. Кому-то и придуманное будущее доставалось заурядное — семья или неудачный брак, успех в работе или быстрый закат творческой деятельности. Но кому-то «повезло» на апокалиптический размах. Проблема, которая так или иначе проскальзывала у всех, — это будущее России. Каково будет жить в нашей стране лет этак через 50? И, естественно, остается открытым вопрос о душах. Что будет с ними — драгоценными, единственными и неповторимыми?
Голос
Сергей Шаргунов, писатель
- Это было уже довольно давно. Когда создатели фильма обратились ко мне, их замысел привлек возможностью дать слепок нашей социальной реальности. Типажи, присутствующие в моем тексте, с одной стороны пришли из глубин отечественной истории, из сюжетов Достоевского. Это те самые «русские мальчики», что бредут в тумане громадного города к идеалам, которых в его лабиринтах, возможно, и не найдут. Это те «люди из подполья», что чувствуют себя противопоставленными огромной махине общества, устроенного по непонятным им законам. И с другой стороны, это галерея актуальных, сегодняшних людей — хипстер Жан-Жак, юный алтарник-пономарь храма Христа Спасителя, торговец мобильными телефонами... Все они крутятся вокруг одной девушки, которая приехала из Кривого Рога и стала актрисой массовых сцен в кино. Такая вот галерея женихов Пенелопы на современный лад.
Должен сказать, что мне всегда был интересен феномен Растиньяка. Маньячество растиньячества. Я, как это ни удивительно, жалел, что родился в Москве, а не в провинции. Для литературы и вообще большого искусства подлинные сильные токи дает именно провинциальная жизнь. Мне всегда были близки и симпатичны провинциалы с их стремлением наступать, побеждать, самореализовываться. Сопоставляя их с моими знакомыми-москвичами, я каждый раз видел, насколько энергичнее, а в конечном итоге и глубже, и эрудированнее оказывались они. Пресловутая провинциальная хватка, по поводу которой обычно принято иронизировать, на самом деле говорит об огромном сосредоточении сил, требуемых для сохранения конкурентоспособности. Провинциалу, чтобы удержаться в жизни, нужно работать вдвое-втрое больше. Из-за этого он больше знает и глубже видит мир. Пример — один мой знакомый, моряк ставший известным журналистом. Я поражался, сколько он читал и помнит. Да и у меня самого отец из деревни. И огромное количество моих знакомых ворвалось в жизнь издалека.
Конечно, провинциализм — это и отрицательное понятие. Например, провинциальность вкуса, связанная у некоторых писателей с избыточностью образов, эмоциональным пережимом. Но одновременно провинциальность — это и чистота, и энергия, и страстность, и простор, и точное чувство жизни. Особенно когда все это помножено на хрупкость женщины. Выписывая женский образ для этого сюжета, я вспоминал героиню «Волшебной горы» Томаса Манна Клавдию Шошу. Помните, как она входит в столовую, хлопая дверью, и все поражены этим сочетанием хрупкого облика и русского провинциального жара.
Сегодняшняя Москва, если сравнивать с советским временем, безусловно предоставляет приезжим гораздо меньше возможностей для продвижения. Несмотря на всю регламентированность тогдашней жизни, советский проект предполагал социальную мобильность: крестьянское население превращалось в городское, возникла новая общность — советский народ (употребляю это словосочетание совершенно без иронии, оно вполне отражало реальность). То же самое — и в предреволюционное время. Анастасия Ивановна Цветаева рассказывала мне про своего отца — как он, священнический сын, босым пришел из своей Владимирской губернии в Москву, стал профессором университета, членом-корреспондентом Академии наук, основал Музей изящных искусств. Так что импульс к перекройке действительности был исстари присущ русской жизни, революция при всей своей неизбежной трагичности не сломала этот процесс, а наоборот, придала ему особую скорость.
Сейчас все несколько иначе. Хотя по-прежнему Москва наполнена людьми не просто из провинции, а из провинции провинций, т.е.из ближнего зарубежья. Как бы ни пытались расколоть постсоветское пространство, все равно сюда массово едут в надежде на заработок и обустройство даже из тех, стран, которые пытаются заявить о своей особой европейскости. Феноменология юного провинциального существа в мегаполисе еще требует специального, тщательного и яркого художественного исследования. Какой это прекрасный повод, например, для пьесы! И как нужны сегодня новые Вампиловы, Володины, Арбузовы...
