Умер Александр Куприянов, главный редактор «Вечерней Москвы» – Саня, Саша, Александр Иванович. Журналист, коллега, друг. Если одним словом, то Купер. Первый инфаркт у него случился два года назад. Второй – в четверг.
За полвека нашего знакомства я видел его нахальным репортером хабаровской молодежки, мечтающим выбраться на большую воду – к манящему огнями-окнами, будто круизный лайнер, зданию в Москве на улице Правды, 24, где на 6-м этаже располагалась лучшая в мире газета. Путь туда шел через тундру и бамовские просеки, но ничто не может остановить, если у человека есть мечта, а к ней душа и талант. У Купера все это было, и в достатке.
Следующий кадр из хроники: конец 1980-х, эпоха перемен, он ответственный секретарь в «Комсомолке». Дежурные бригады, выпустив завтрашний номер, бредут в кабинет Купера выпивать – и до глубокой ночи договаривать, спорить, скандалить обо всем, что не вместили четыре черно-белых полосы, еще сырые от типографской краски. Газеты, ставшей в те времена самой многотиражной в мире. И собкора в Лондоне помню – в клетчатом пиджаке, конечно же, с трубкой. Из той лондонской жизни у Александра осталась любовь к щегольски повязанным шарфам и лаковым штиблетам, да еще «Экспресс-газета», первая в стране желтая, затеянная и сделанная Купером.
Потом были другие газеты – однолюбами в нашей профессии оставаться трудно. Но, как и положено мужчине, пришло время определиться – и он с 2011 года и до минувшей среды оставался главным редактором «Вечерней Москвы», и это был брак не по расчету, а по любви, причем, взаимной.
А еще он стал хорошим писателем. И теперь его книги с краткими дарственными надписями, где отдельные слова требуют запикивания в эфире, уже не вмещаются у меня на одной полке. А ведь поначалу это воспринималось чудачеством: зачем романы, если есть на свете репортажи? Но со временем вдруг начинаешь ловить себя на мысли: к героям и сюжетам из куприяновских книг тянет вернуться. Почему вдруг? Они, герои, узнаваемы – мы с ними точно пересекались в юности, а может, и не так давно. И всплывают дорогие лица, имена и диалоги, канувшие, казалось, уже навсегда в темную воду без дна. И от далеких, давно прошедших снегов с дождями влажнеет сухой московский воздух. Вот оно как: бывает, снег не тает!
Кстати, про снега. Он был и до последнего оставался походником, человеком, легким на подъем. Снова и снова уходящим в сплавы, экспедиции, снежные переходы по местам отдаленным. Даже у людей окраинной судьбы, северной или дальневосточной, эта тяга со временем выветривается, но Купер, видно, исключение…
И сейчас, вспоминая его и подводя итоги, видишь, как тесно к концу жизни переплетаются озарения и блуждания в потемках, дружбы и предательства, усталость, отчаяние и обретения. Как хорошо, что все это было. Как жаль, что все так быстро кончилось.
